После измены

Ничего, бульон варить научится. И рубашки стирать тоже. А сколько достоинств! Молодая, красивая. А страстная какая! В постели – ух! Сердце замирает. Такое ему шепчет… Голова идет кругом. А тело у нее… Да что говорить. Дура эта Кира! Хотел же остаться с ней в человеческих отношениях! Искренне хотел!

А Кира врала. От отчаяния, обиды и боли. От тоски своей тягучей, от одиночества беспросветного.

Врала. Все – врала. И не считала, что ей повезло. А считала, что к ней пришло большое горе. И кончилась ее жизнь. Дальнейшую перспективу она себе хорошо представляла: никаких мужиков, не приведи господи! У детей своя жизнь. Да и потом, сыновья – отрезанные ломти.

Значит – одиночество и тоска. Тоска и одиночество. Вот ее спутники жизни. Навсегда, до самого конца.

И она начала скучать по своему Толику. Скучала, скучала, тосковала. Давно его простила и теперь жалела.

Плакала и вспоминала свою молодую жизнь. Гарнизоны, холод, бытовуху, пустые магазины, вязаные колючие рейтузы.

Теперь она ненавидела такую прежде вожделенную столицу. Квартиру свою богатую ненавидела, шкаф, полный тряпок и обуви. Косметичку, массажистку и педикюршу. Все признаки новой – теперь уже старой, прежней жизни. Счастье было тогда. Когда терпели, голодали, мерзли и маялись.

И еще она начала его ждать. Потому что «Толик привык к чистому, вкусному и уютному». Потому что у них «было такое счастье и столько совместно прожитых бед», что это так просто из жизни не выкинуть. Ну, не может же он все это забыть!

Кира приходила ко мне тогда каждый день. Сидела по три часа, показывала фотографии, рассказывала истории, смеялась и плакала. И по-прежнему ждала.

Было все это очень, прямо скажем, утомительно. Не близкая ведь подруга, так, соседка. Да и вообще – все эти откровения меня сильно тяготили и смущали. От чужого горя, увы, устаешь. Но что поделаешь! Приходилось терпеть.

Было видно – вполне отчетливо, – что у Киры поехала крыша. А у кого бы не поехала в этом возрасте и в этой ситуации?

Смирилась она только тогда, когда узнала, что у Толика родился второй ребенок – мальчик. Первая была дочка."

"Смирилась и… затухла как-то разом, в один день. Перестала за собой следить – краситься и одеваться. Ходила только в магазин возле дома – картошка, хлеб, молоко. Напяливала старую ветровку бывшего мужа и стоптанные кроссовки.

Потом, когда все почти то же самое произошло со мной, Кира при встрече внимательно посмотрела мне в глаза и усмехнулась: «Теперь вот поймешь, когда на своей-то шкуре! А то советы давать мы все мастаки! Видела я, как ты на меня смотрела! И жалела, и осуждала! Думала ведь, что я чокнутая, признайся!»

Я извинилась тогда:

– Прости меня, Кира. Прости! И вправду – всего не понимала.