Соловьи

Коня он велел старику покормить, как быть самому старику — он ничего не придумал, махнул на это рукой и пошел к больничке. На ходу Павел Матвеич даже про шепелявинских тараканов вспомнил и приготовил даже шутку, чтобы начать разговор, ну, что ли, непринужденно. В окошечке, где была кухонька Елены Сергеевны, горел уже свет. Он постучался.

Удивительно мягко, удивительно душевно он был встречен ею. Едва он постучался, как из-за двери до него донеслось такое хорошее, сказанное грудным, высоким и чистым голосом:

— Да, войдите!

Когда же он открыл дверь и переступил порог, Елена Сергеевна, правда, может быть, и сдержанно, но все же оживилась, просияла даже.

— Да где же вы пропадали так долго? — спросила она искренне и душевно, вновь что-то делая на таганчике на шестке печки с высоким челом.

Она и одета-то была так же, как тогда осенью, когда грибы с картошкой жарила, она и улыбнулась, но не так, как тогда, скупо, сдержанно, а как-то по-новому — широко, открыто.

«Думала!» — произнес про себя Павел Матвеич и подошел к ней, протянув руку поздороваться.

— Можно раздеться?

— Можно.

И уже с таганчика была снята сковородка, поставлен чайник. И началась беседа. О том о сем будто вначале беседовали, а получалось хорошо. Павел Матвеич рассказал все, чем был занят зиму. Потом пили чай, потом он уезжал и, прощаясь, несколько дольше, чем было нужно, удержал ее мягкую руку в своей огрубевшей руке.

Так много раз было с марта до середины мая, до того самого момента, когда — надо же так! — Сашка вдруг взял и сел на перекопе возле Долгой дубравы. И что-то очень хорошее, что-то очень чистое, доброе стало складываться в душе у Павла Матвеича.

Шевелилась в душе какая-то лесная избушка, уход душою во все хорошее, тихое, когда можно было бы зажить безмятежно и просто.

Правда, старое нет-нет да и наплывало, накатывало. Все, что было, что прошло уже, что было позади, там, в городе, вдруг иногда так начинало тревожить, что Павел Матвеич опять хватался за свои испытанные старые якоря, вроде: «Так держать!», «Вживаться!», «Стоять насмерть!» Но, как только это отваливало, он становился самим собой, летел к Елене Сергеевне и впрямь на каких-то душевных крыльях, и ему становилось легко и спокойно с нею.

Елена Сергеевна не выражала своих чувств открыто, не высказывала их, в ней не было даже намека на то законное чувство ожидания того, что произойдет, что скажет ей мужчина, которое свойственно, пожалуй, каждой духовно развитой женщине, — она словно просто ждала, как все сложится само собою, и отпускала время на все полной мерой.

Правда, раза два она как бы мимоходом спросила его, что почти ничего не знает о том, кто он, как жил.