Соловьи

«Развихлялся!» — решил про себя и все же улыбался. А Лешка так заключил:

— Тюрбо! А я и сам не знаю, что такое тюрбо. Это я из одного романа Толстого помню. Знаешь, там едут два в ресторан и один у другого спрашивает: «А ты тюрбо любишь?» Вот я тебя тоже так спросил. А что оно это такое, так черт его знает.

Так балагуря, Лешка заказал довольно много восточных блюд и графин водки. На столе были и овощи, и разные свежие травы, из которых Головачеву очень понравилась травка кынза́ и консервированный портулак. Хорош был моченный в слабом уксусе крупный, головками, чеснок.

Обслуживал их молодой, невысокий, худощавый, с хорошей копной черных волос официант, которого звал Лешка Хафизом, «моим Хафизом». Делал Хафиз все быстро, безукоризненно, красиво.

В разноцветные стекла — синие, желтые, винно-красные, белые, зеленые — высоких окон на всё падал дневной свет; столы, рюмки, пиджаки сидящих за столами, головы людей — все окрашивалось красиво и призрачно в цвета этих оконных стекол, и сидеть в этом ресторане за восточными блюдами было и весело и приятно. Восточный струнный квартет играл «Гял мады», что значит — «Не пришла», и они долго засиделись в ресторане.

Когда же пришел срок расплачиваться, Лешка так повернул дело, что Павел Матвеич и не заметил, как сам достал деньги и первый за все расплатился. Мало того, Лешка так сумел сказать словцо Головачеву насчет официанта, что тот и ему положил бумажку под графин. Удивительнее же всего было прощание. Алексей Митрофаныч так сумел разулыбаться, так оказаться занятым, спешащим еще у гардероба, что когда вышли на улицу, то Павлу Матвеичу и удерживать его оказалось неудобным, и через минуту, широко улыбаясь, Гиревиков так сумел шмыгнуть в толпу, что Головачев мгновенно потерял его из виду.

«Ведь вот скотина! Даже о себе ничего не сказал. Ну и черт с ним! А уж ни прибавить, ни убавить к нему нечего. Живуча фигура. И не дура!» — решил Головачев.

Он даже простил себе то, что один за все расплатился, когда в его привычке было уже давно всегда платить в таких случаях или поровну, или каждый сам за себя.

«Кончил ли он Тимирязевку? — задумался Головачев, направляясь вниз по улице Горького, как раз в том направлении, куда вела дорога в его министерство, и решил: — Нет, вряд ли.

Если бы кончил, вряд ли жил бы в Москве. А впрочем, спец. Как шмыгнул в толпу! А учитель, бывший учитель».

Но все это с Головачевым случилось потом, много лет спустя, после войны, когда Павел Матвеич служил в одном областном, очень высоком учреждении и когда был по делу в Москве. А когда Павел был еще только на первом курсе факультета почвоведения, Лешка был для него другом отменным.