Стальные небеса

Не только касаться – видеть, прижиматься, быть рядом постоянно.

– И целовать, – прошептала она тихо-тихо, так, что даже сама не услышала, но все равно с опаской покосилась на дракона.

Четери уже с удовольствием пробовал мясо, громко рассказывая костру, как оно удалось. Тротт одевался на берегу, с трудом натягивая выстиранные штаны, а она смотрела на его тело, и представлялось ей такое, связанное с неудавшейся брачной ночью, что Алина не выдержала – смущенно опустила взгляд и принялась умываться. И плескалась до тех пор, пока лицо не перестало гореть, а руки – дрожать от мыслей о прикосновениях лорда Макса.

* * *Когда пятая Рудлог вышла из воды, мужчины уже сидели у костра, скрестив ноги, и вели разговор, прерываясь на то, чтобы забросить в рот печеный клубень или откусить мяса. Она, прислушиваясь к рассказу Тротта, надела мокрую сорочку, затем пошла вывесить штаны и обмотки на ветку ближайшего папоротника, туда, где уже сушилась рубаха в бурых пятнах – отстирать кровь полностью у профессора не получилось.

– …Нам удалось добраться до долины, но оказалось, что у Источника недостаточно сил, чтобы вернуть принцессу обратно на Туру, – говорил лорд Макс, а Алина какими-то отрывками, кадрами вспоминала их долгий поход вдоль залива, и поселение дар-тени, и погибших спутников, и кошмар в твердыне, и перелет через горы, и казалось ей, что все это произошло не с ней или очень, очень давно.

Так давно, что память не хочет удерживать случившееся.

– И что Жрецу нужно возвращаться, потому что в его отсутствие слабеют и другие стихии. Но из-за запрета Красного он не мог пройти через портал самостоятельно…

– Воин, видать, раньше еще горячее был, чем сейчас, – вставил Четери понимающе.

– …а вот в сердце моем пройти сможет, – закончил инляндец.

– Разрушая его, – добавил дракон.

– Разрушая, – согласился Тротт спокойно. – Жрец и перенес нас так близко к порталам, как мог…"

"Алина, слушая и рассеянно разглаживая мокрую штанину, внезапно разглядела свои руки. Покрасневшие, сухие, темные от загара, с поджившими царапинами и мозолями на ладони от ежедневных занятий с Троттом. С неровными ногтями, которые она научилась обрезать ножом – но и это не помогало избавиться от въевшейся грязи.

Чужие руки. Другие. И вдруг ударило осознание – и она ведь теперь совсем-совсем другая. Не та, что сидела на экзамене у Тротта, переживая из-за каких-то глупостей. Все сейчас злее, взрослее и острее.

Она уткнулась лбом в ствол и несколько раз тяжело, глубоко вздохнула, жалея себя – ту маленькую, наивную девочку, которой она была так недавно, всего каких-то три месяца назад, и так давно. Жалея и прощаясь с ней.

– Теперь твой черед, Мастер, – услышала она слова Тротта и, с усилием оторвавшись от папоротника, поспешила к костру.