Стоунхендж

Торвальд тут же заложил плитой выход, накрыл мхом и щедро посыпал опавшими листьями. Отвернувшись на миг, похолодел, уже и сам не мог бы найти, откуда только что вылез.

Подошел калика, равнодушный, медленный в движениях. Зевнул, почесался, буркнул:

— Там за кустами... четверо коней. Чашу не потерял?

Томас похлопал по мешку.

— На месте. Откуда четыре коня, когда нам нужно было двое? Или ты предвидел и это?

Калика равнодушно пожал плечами.

— Просто попалось четверо.

Торвальд с обнаженным мечом в руке пробрался к кустам, выглянул. На широкой поляне в самом углу стояли, тесно прижавшись, как овцы, один к другому, четверо коней. Уши были прижаты, глаза дико блестели.

Торвальд оглядел поляну, свистнул слегка. Вышли Эдвин, тут же отшатнулся, затем Томас и Яра. Они пошли прямо к коням, не обращая внимания на траву, забрызганную красным, на трупы четверых воинов, на разбросанные мечи, стрелы.

Торвальд переглянулись с Эдвином. Эдвин спросил шепотом:

— Неужто он их всех... один?

— Похоже, что для этой троицы такое не в новинку. Он еще и карманы у всех вывернул, чтобы на разбойников думали.

— Ну, я думаю, он вывернул карманы не для того, чтобы запутать следы. Я не очень доверяю славянам. А русам — в особенности. Я много прочел про Рюрика Ютландского, основателя их нынешнего государства. До сих пор в дрожь бросает!

Торвальд спорить не стал.

— Да, стоит поглядеть на его рожу — мурашки по всему телу бегут. А бедный Томас его еще святым отшельником зовет!

— Действительно, бедный...

Четверо мужчин разобрали коней, а Яре пришлось сесть на круп коня Томаса. Калика сразу погнал своего в галоп, и Яра едва успела ухватиться за Томаса. Ее пальцы скользили по железным доспехам, она наконец прижалась к нему сзади, обхватила обеими руками, сцепив пальцы чуть выше пряжки на поясе."

"Олег мчался суровый и мрачный. Краем глаза посматривал на молодого рыцаря — у того в глазах были растерянность и острое сожаление. То ли страдал, что придется расставаться с драгоценной чашей, то ли мучился, что железо панциря отделяет его от тонких пальцев золотоволосой женщины.

Они скакали весь остаток дня. Томас молился, чтобы МакОгон сумел продержаться до их возвращения. Отец и дядя спорили о баронах, что поддерживали короля, о чаше как-то снова забыли, ибо чаша — это святость, а топчут грешную землю, общаются с грешными людьми, любят грешных женщин...

Потом как-то разом все разговоры смолкли. Впереди на фоне багрового неба черными колоннами грозно и торжественно вырисовывались каменные столбы. На крохотных людей пахнуло внезапным холодом. Эти столбы вытесывали и ставили не люди — древние великаны! Теперь нет такой мощи, чтобы притащить издалека, а то даже из-за моря, такой камень и воздеть стоймя.