Сахар на дне

— Ты бы оделся, — говорю резче, чем хотела. Не к чему проявлять своё раздражение, когда тебя пригласили вкусно поесть.

— Мне не холодно, — Шевцов пожимает плечами, не отрывая от меня глаз.

Издевается? Или действительно не видит в этом проблемы?

— Как знаешь.

Ну а что ещё я должна ответить. Опускаю глаза, внезапно заинтересовавшись абстрактным узором пенки на кофе. Так странно, что мне хочется уйти и остаться одновременно. Уйти, чтобы он перестал так внимательно рассматривать меня, чтобы перестать видеть тени чужих рук на его коже, чтобы, наконец, свободно начать дышать. Но вместе с тем мне очень странно, потому что сейчас общаемся почти нормально. Насколько это вообще возможно. Мне интересно, что в том жёлтом конверте, интересно, какая книга лежит на его столе, мне просто интересно, можем ли мы в принципе построить хоть какое-то подобие, если не дружбы, то дальне-родственных отношений.

— Кстати, — вдруг вспоминаю, что кроме документов от Виктора принесла ещё кое-что. — У меня для тебя есть ещё один конверт. Вот, держи.

Я выуживаю из сумочки ещё один небольшой конверт, на котором красивым почерком выведено «Моему А». Сдвинув брови, Шевцов берёт конверт и смотрит на надпись. Он проводит пальцем по петле на прописной букве «А», и я вижу, как белеют его сжатые губы и натягиваются желваки. Мощные голые эмоции, которые он так пытается скрыть.

— Откуда это у тебя? — спрашивает Шевцов осипшим голосом.

— Твоя мать передала за две недели до своей смерти. Врач сказал, это был последний раз, когда она была в себе.

— Что ты делала у моей матери?

Вопрос задан довольно грубо, и я теряюсь с ответом. Что я там делала? Пыталась найти в своей голове после всего, что случилось со мной по вине сводного брата, какой-нибудь мост к тому единственному, что делало его живым человеком, а не бездушным монстром. А ещё пыталась подавить собственное чувство вины, потому что знала, что моя мать приложила руку к поспешному отъезду Алексея. И сделала это ради меня.

— Ты уехал, и я подумала…

— Иногда ты слишком много думаешь.

Алексей резко встаёт со своего стула и отходит к окну, сжимая конверт с письмом в сильной ладони. Долго молча смотрит в окно, а я застываю сзади, так и продолжаю сидеть за столом, не решаясь напомнить о себе. Он справляется с эмоциями, связаными с одним из самых близких для него людей. Мать, которую он с восьми лет постоянно терял, и которая возвращалась лишь на пару часов в месяц, а потом снова его бросала. А потом ушла навсегда.

Вижу, как Шевцов тянется к виску, надавливает на него. Жест интуитивный, но мне говорит о многом. Головные боли после травмы так и не прошли. И это тревожный знак.

— Лёша, ты как себя чувствуешь? Почему молчал, что голова так и болит? — осторожно спрашиваю, подходя ближе.