Сын Зевса. В глуби веков. Герой Саламина

– Но ведь я с тем и пришел сюда, Артабан, – ответил Фемистокл, скрывая лукавство, – чтобы увеличить славу и могущество царя. Я и сам подчинюсь вашим обычаям, если это угодно богу, возвеличившему персов, и благодаря мне умножится и число народов, поклоняющихся теперь царю. С этой стороны нет никаких препятствий к желанной для меня беседе с царем.

«Кто же это такой? – думал Артабан, слушая Фемистокла. – Видно, кто-нибудь из их стратегов…»

– Кого же из эллинов мы назовем, – спросил Артабан, – возвещая о твоем прибытии? Ибо, судя по речам твоим, ты кажешься человеком не простым!

– Этого никто не должен узнать раньше царя, Артабан.

Артабан кивнул головой:

– Я согласен помочь тебе, эллин! Если царь пожелает, он примет тебя.

Когда Артабан, отправившись во дворец, сказал царю, что пришел какой-то эллин и, как видно, человек знатный, Ксерксу стало очень интересно узнать, кто и зачем пришел к нему из Эллады.

Фемистокла ввели к царю. Он подошел, опустился на одно колено, поклонился до земли, как полагалось, и, поднявшись, молча встал перед ним. Ксеркс глядел на него сквозь свои черные дремучие ресницы, стараясь угадать, кто этот усталый, с блеском седины в кудрях, гордо стоящий перед ним человек.

– Спроси, кто он, – приказал он переводчику.

– Кто ты, эллин? – спросил переводчик.

– Я – афинянин Фемистокл…

Царь привскочил в кресле.

«Так же он вскакивал со своего белого трона, когда мы били персов в саламинских проливах…» – мгновенно мелькнуло в памяти Фемистокла.

– Я – афинянин Фемистокл и пришел к тебе, царь, как преследуемый эллинами беглец, которому персы обязаны многими бедствиями…

Как зимние тучи, нахмурились черные брови царя.

– Но я сделал персам еще больше добра, – продолжал Фемистокл. – Если ты помнишь, я предупредил тебя, царь, чтобы ты поспешил пройти через пролив…

Брови царя разошлись, и черные глаза засветились. Да, он вспомнил, как уходил из Эллады и как спешил перейти по мосту через Геллеспонт, пока эллины не разрушили этот мост. Ему сейчас и в голову не приходило, что Фемистокл только и добивался того, чтобы персы поскорей ушли от берегов Эллады.

– Мне, конечно, остается лишь во всем поступать сообразно с теперешними моими несчастьями, – продолжал Фемистокл, – и я явился сюда, готовый принять и милость царя, если он благосклонно со мной примирится, и умолять его, гневающегося и помнящего зло, о прощении.

Голос Фемистокла прервался, он тяжело перевел дыхание. Трудно стоять перед врагом своей родины и вымаливать у него милости. Трудно! Но Фемистокл превозмог себя:

– Положись же на врагов моих как на свидетелей того, сколь много добра я сделал персам, и лучше используй несчастья мои для доказательства своей доброты, чем в угоду гнева.