Таежный гамбит

«У него, правда, золото, немало золота. На эти деньги можно оснастить хорошую, крепкую армию… Но все же, — он погасил окурок, — все же их наступление, увы, обречено. Не было благословения всему Белому делу, не было. И эти последние всплески — наивны, романтичны… Да, мы обречены. И никакое золото, увы, нас уже не спасет. Да и что такое самое это золото? У Колчака не сохранилось, и что — пойдет впрок теперь? Не пойдет. Само это золото — золото обреченных!.. А может быть, Мизинов прав? Может, эта обреченность и есть наше искупление? Может, долг каждого честного офицера — испить до конца эту обреченность, погибнуть, кровью своей смыть чьи-то предыдущие грехи?.

. Может быть, может быть…» — усиленно думал Дитерихс, думал до тех пор, пока папироса потухла и обожгла ему пальцы.

Мизинов, возвращаясь к себе, тоже вспоминал этот разговор. Грустно, конечно, что он получился нервическим и недоговоренным каким-то. И в то же время Мизинов был уверен, что пригласи сейчас Меркуловы Дитерихса возглавить подобную экспедицию — он бы согласился не раздумывая. Не пригласили…"

"«И все равно не приведи Господь, чтобы его предчувствия оказались пророческими!» — думал Мизинов всю дорогу.

21

Суглобова не пытали. Сказались сданные им деньги. Но он и сам понимал, что молчать ни к чему, и добровольно, без пыток, выложил все начистоту.

Расстреливать его тоже не спешили. На этот счет у чекистов были какие-то свои, ему не ясные планы. Он понимал, однако, что долго в «кошки-мышки» с ним играть не станут, а потому мучительно думал над создавшимся положением, вернее — над способом, как бы из этого положения выйти целым и невредимым.

«Вот ведь занесло меня тогда к дураку! — ругал он себя за то, что после Харбина вернулся к Глотову. — Надо же было понимать, что эта авантюра его зыбка и на ладан дышит, ан нет же, вольница захватила! Нет чтобы хоть в том же Харбине остаться… Впрочем, там работать пришлось бы. Но по крайней мере цел бы был. В такое мутное время да в мутной-то водице как раз и сподручнее рыбку ловить на шермачка[33]. Кровь из носу, надо выкарабкиваться».

Но как выкарабкиваться и что для этого нужно сделать, какой первый шаг предпринять — Суглобов не знал.

Жила только в нем эта животная жажда жизни, и сознание того, что, возможно, с жизнью-то как раз и придется расстаться, цепким кольцом ужаса сковывало сознание и волю Суглобова. Он судорожно хватался за одну мысль, за другую, но все эти мысли проносились мимо него, как поезда мимо заброшенного полустанка, и ни одна, казалось, не хотела даже задуматься, что есть на свете такой полустанок…

Его держали в отдельной камере барнаульской тюрьмы.