Тайная магия Депресняка

 – произнес Меф и сам понял, что сморозил глупость. «Песик» выскочил у него спонтанно. Волчица мало походила на песика. С другой стороны, в такие минуты важны не слова, а уверенность.

Зверь не прекращал рычать, но и не нападал. Шерсть на загривке волчицы мало-помалу улеглась. Клыки, которые при появлении Мефа обнажились полностью, скрылись почти наполовину. Лишь в прямом волчьем хвосте все еще таилась подозрительность.

– Хорошая девочка! Ласковая девочка!.. Нежная моя девочка! – сказал Меф и, сам не зная зачем, из озорства ли, из желания ли испытать степень своей власти над зверем, осторожно, почти неуловимо стал протягивать к волчице руку.

Волчица предупреждающе щелкнула зубами. Ирка, даже в волчьем образе, даже в те минуты, когда ее человеческая память почти затиралась волчьей, не любила лишних нежностей. При всем при том Мефодий ощущал, что он на верном пути.

Дверь осторожно скрипнула. В щель просунулась украшенная бакенбардами физиономия Антигона."

"– Куси его! Куси! Ты что, не видишь: это Мефодий Слюняев! – посоветовал кикимор волчице.

Прежде чем кикимор успел договорить, Буслаев цепко схватил его за бакенбарды и приставил к шее меч.

Антигон рванулся, но скосил на клинок глазки и прикинулся паинькой.

– Ой, милый принц туточки! Очень приятно! Со всем нашим агромадным удовольствием! – сказал он.

«Милый принц» пощекотал ему шею мечом. Клинок отстранился. Он был брезглив и не любил заросшие шеи. Разбираться с заросшими шеями – дело бритв. Желтые глаза волчицы следили за ними, пожалуй, с интересом. В целом она вела себя довольно спокойно, хотя и продолжала рычать.

– Ты меня утомил!.

. Или ты произносишь клятву верности и гостеприимства, или я отрежу тебе для начала ухо! – сказал Буслаев.

– Какое: правое или левое? – деловито спросил Антигон.

– Вначале левое, а потом правое! – сказал Меф.

Кикимор, возможно, еще бы посомневался, но клинок, изогнувшись, потянулся к его левому уху. Что-что, а оттяпывать уши он любил. Меф знал, что ему пообещать.

– Я согласен! Клянусь, клянусь! – быстро крикнул Антигон, испытывавший к своим гномьим ушкам почти комиссионерскую нежность.

– Этого мало. После «клянусь» можно про себя добавить все, что угодно.

Например: «Клянусь пристукнуть этого гада Буслаева кирпичом при первом удобном случае». Мне нужна универсальная клятва верности, единая для света и мрака.

– Не знаю я никакой клятвы! – заупрямился Антигон.

Меф недоверчиво усмехнулся:

– Ну не знаешь – так не знаешь! Повторяй за мной! Verba animi proferre et vitam impendere vero.[7]

Судя по тому, как Антигон скосил на Мефа глазки и как он заскрипел зубами, клятва была ему известна и очень даже хорошо.