Тигровый, черный, золотой

Но справилась! Очень уж красивая ручка у него была: деревянная, удобная, как будто вырезанная точно под ее ладонь.

Антонина походила вокруг утюга, щуря длинные глаза. Покивала чему-то. А потом целую неделю они всей группой возились с ним. Сначала отдраивали до блеска здоровенную миску необычной формы, принесенную Всехватским. Затем высверлили в ней фигурно отверстия. Антонина показала, как закрепить изнутри электрический патрон. Длинной гофрированной «шеей» соединила утюг и миску, которая была уже не миска, а оригинальный плафон, вкрутила лампочку – и под радостные крики присутствующих зажегся настольный светильник.

Уронить его было невозможно: тяжелое чугунное основание держалось как прибитое.

Вещь получилась странная, диковатая и при том удивительно органичная. Как будто всю свою жизнь утюг безнадежно мечтал о встрече с миской. И вдруг – сбылось! И светом озарило обоих, причем в буквальном смысле.

Вот что умела Мартынова.

На учеников она не повысила голос ни разу в жизни. Анаит, в тринадцать лет придя в студию, чувствовала себя неприкаянной и несчастной. У Мартыновой она ожила и расцвела. Антонина говорила с ними как со взрослыми. Она не ругала за курение и дуэль на кисточках. Она хулиганила! В частности, научила их вытирать грязные кисти о шторы – поступок, за который директор Дома творчества задушила бы ее шнуром-подхватом."

"Карина Барышева задумала резать вены из-за несчастной любви. Готовилась всерьез. Все знали, и все понимали, что отговаривать ее бессмысленно: то же самое, что тушить словами пылающий факел. А Карина пылала и готовилась сгореть дотла.

Как обо всем узнала Антонина – бог весть! Никто никогда не признался. А может, со своим поразительным чутьем она выхватила из ноосферы этот образ: Карина, истекающая кровью в уборной. У Барышевой все было продумано. Дома нельзя, там трое младших, суматоха, в туалете не запрешься дольше чем на десять минут. На ванной вообще нет задвижки. А в Доме творчества имеются кабинки для персонала, она и ключ утащила заранее…

Как бы там ни было, Мартынова после занятия попросила Карину остаться.

Позже Анаит думала: она ведь могла сплавить это на Каринкину школу. Поговорить с директрисой, с психологом. С родителями, в конце концов, хотя вреда от этого было бы больше, чем пользы… В общем, предпринять все то, что предпринимают обычно взрослые люди, чтобы потом печально сказать: «Совесть моя чиста, я сделал все, что мог».

Но Мартынова никогда не пускала на самотек то, что касалось ее детей.

Она решилась на невозможный, возмутительный поступок. Пятнадцатилетнюю Карину Мартынова отвела к знакомому тату-мастеру, где несовершеннолетней школьнице сделали татуировку.