Тигровый, черный, золотой

Это я вам обещаю.

– Да что вы так вцепились в эти картины?! – плаксиво воскликнул Павел Андреевич. – Несчастные звери, может быть, сами были бы рады никогда не возвращаться к создателю! И щедро отблагодарили бы того, кто им помог!

– Вы меня что, подкупить хотите? – обрадовался Макар.

Художник замахал руками:

– Что вы сразу… Пошутить нельзя…

– По-моему, время для шуток кончилось, Павел Андреевич, – вежливо сказал Макар. – Хотя вы, безусловно, можете придерживаться другого мнения. Если вы что-то хотите сказать, сейчас самое время это сделать.

Наступила тишина. Ульяшин барабанил пальцами по подлокотнику с такой силой, словно хотел порвать ткань.

– Что вам известно? – мягко спросил Илюшин.

Павел Андреевич затравленно уставился на него. От его лоска не осталось и следа.

– Давайте начнем с того, кто украл картины, – предложил сыщик. – Вам ведь знаком человек, который приходил за ними, правда?

Ульяшин слабо кивнул. Открыл рот – и в эту секунду с громким щелканьем провернулся ключ в замочной скважине.

– Па-а-авел! – донеслось из прихожей. Голос был сильный и звучный.

В гостиную вошла женщина, толкая перед собой по ковру небольшой дорожный чемодан. За ним, как за санками, тянулись по мягкому ворсу ковра две колеи.

Женщина была невысока, но осаниста, с растрепавшейся дулей, сидевшей на ее макушке, словно птица на гнезде.

– Любовь Петровна?! – по-бабьи ахнул Ульяшин и вскочил. – Ты-ы?! Как? Откуда?

Илюшин встал и поздоровался, но на него не обратили внимания.

– Паша, я двадцать сообщений написала! Все утро тебе звонила. От вокзала добиралась на двух такси, посреди Садового стояла с сумками, машину ловила, грязью обляпало с головы до ног… – Мощь голоса гостьи усиливалась по мере перечисления ее мытарств. – Боялась, ты в больницу загремел. А ты даже на календарь не соизволил поглядеть?

– К-к-календарь?

– Собака ты бесстыжая, Паша! Опять бордель развел? И что у тебя за вид! Ты пил? Отвечай сейчас же!

Дверь снова распахнулась. На пороге гостиной возникло видение: натурщица Мария, голоногая, длинноволосая, сонная, в просторной белой рубахе, явно принадлежащей художнику, и розовых плюшевых тапочках с заячьими ушами.

– Котик, что за вопли? – капризно спросила она. – Женщина, это вы здесь орете? Прекратите. Вы не у себя в деревне.

Любовь Петровна раздула ноздри. Взгляд ее обежал красавицу с головы до ног и остановился на заячьих ушах.

– Тапочки мои… – тихо и грозно выдохнула она. – Ах ты шваль, Пашка… Тапочек моих не пожалел!"

"Илюшин успел отскочить за кресло. А вот Павел Андреевич не успел. Снаряд сбил его с ног: Любовь Петровна пронеслась по комнате и вцепилась натурщице в волосы.

– Лахудра! – бушевала Любовь Петровна, колотя Машеньку о рифленую поверхность стеклянной двери.