Тигровый, черный, золотой

Они были отвратительны в своей злобной готовности набрасываться всей группой на кого-нибудь одного, произвольно выбранного жертвой. А самое плохое, что и жертвы были ему противны не меньше мучителей.

В какой мир он приведет ребенка?

Ему ли не знать, сколько зла и безумия творится вокруг.

Сколько смертей он видел, сколько бессмысленных убийств… Сколько людей, повернутых на том, чтобы причинять боль.

Его ребенок будет расти среди них. Зачем? Как он мог это допустить?

Он непроизвольно смял пустой бумажный стаканчик. Донышко треснуло и развалилось.

– Сережа, что с тобой? – мягко спросил Макар.

И Бабкин неожиданно для себя вдруг честно выложил ему все, что его мучило. Как на исповеди. Он говорил, говорил, говорил, а потом выдохся и замолчал. Просто сидел, глядя перед собой. Тяжесть, которую он носил в себе, не исчезла, но из камня превратилась в вату. Маша часто напевает за домашними делами: «Разве кукла виновата? Разве клоун виноват?»

Это он – виноватый клоун. Он все сделал не так и теперь не понимает, как надо было делать.

– Что сильнее всего на свете?

Это спросил Макар. Начал практически со сказочного зачина. Бабкин поднял на него сердитый взгляд, подозревая подначку, но Илюшин был серьезен. Пожалуй, даже небывало серьезен. Ни ухмылки в уголках губ, ни вечной насмешливой искры в серых глазах.

– Ты о чем?

– Герой известного тебе фильма отвечал, что сила – в правде. Ты с ним согласен?

Бабкин не расположен был философствовать.

– Нет никакой правды. Вернее, есть: у каждого своя.

– Тогда что сильнее всего? – повторил Макар.

Настойчивость его вынудила Сергея задуматься. Вертелось в голове что-то о том, что любовь все превозмогает… Это он и произнес без всякой уверенности, как будто озвучивал затертый статус во «ВКонтакте».

– О «превозмогает» в первоисточнике ничего не говорится, – с сожалением сказал Илюшин.

– Ну, тогда надежда, – без всякого убеждения сказал Бабкин. И вдруг его взяла ярость. – Хотя к лешему! Какая еще на хрен надежда! Надежда на что? Зло, Макар, вот что сильнее всего. Вот что никогда не исчезает и не исчезнет – ни при нас, ни при наших детях! Оглянись вокруг!

«А мы в это ребеночка родим, – мысленно добавил он. – Какой я идиот. На что Машку обрек…»

– Жизнь, – сказал Макар.

– Что – жизнь?

– Жизнь сильнее всего.

Бабкин поморщился и вяло отмахнулся."

"– Везде пробивается жизнь, – настойчиво продолжал Илюшин. – Я это видел, и не раз. Там, где все было уничтожено, закатано в асфальт, облито ядом и подожжено, все равно лезет какая-нибудь чахлая травинка. Сначала травинка, потом цветок. Потом дерево. Потом зреют яблоки. Потом дети.

– Что – дети?

– Дети рождаются. Пробивают асфальт и растут. Один вон вообще в хлеву родился, считай, у беженцев.