Триумфальная арка

Шумела вода в кранах, хлопали двери, снизу доносился кашель эмигранта Визенхофа. Обняв рукой плечи Жоан, Равик чувствовал дремотное тепло ее кожи, а когда поворачивал голову, видел ее безмятежно преданное, чистое, как сама невинность, лицо. Боготворить или оставлять, подумал он. Громкие слова. У кого бы хватило на это сил? Да и кто бы захотел это сделать?..

XX

Равик проснулся. Жоан рядом с ним не было. Из ванной до него донесся шум воды. Он приподнялся на постели и мгновенно стряхнул с себя сон. За последнее время он снова этому научился. Если ты умеешь быстро просыпаться, то у тебя больше шансов спастись.

Он взглянул на часы. Десять утра. Вечернее платье и плащ Жоан валялись на полу. У окна стояли парчовые туфли. Одна завалилась набок.

— Жоан, — позвал он. — Что это тебе вздумалось среди ночи принимать душ?

Она открыла дверь.

— Прости, я не хотела будить тебя.

— Это не важно. Я могу спать, когда угодно. Но зачем ты уже поднялась?

Жоан стояла перед ним в купальной шапочке, с ее плеч, покрытых светлым загаром, стекала вода. Она походила на амазонку в плотно облегающем голову шлеме.

— Я перестала быть полуночницей, Равик.

Я больше не служу в «Шехерезаде».

— Знаю.

— От кого?

— От Морозова.

Жоан испытующе посмотрела на него…

— Морозов… — проговорила она. — Старый болтун. Что он тебе еще наговорил?

— Ничего. А разве он еще что-нибудь знает?

— Откуда ему знать? Что у меня общего со швейцаром ночного кабака? Швейцары — как гардеробщицы: профессия превращает их в сплетников.

— Оставь Морозова в покое. Ночные швейцары и портье — профессиональные пессимисты. Они кормятся теневыми сторонами жизни, однако не сплетничают. Профессия обязывает их к скромности.

— Теневые стороны жизни, — сказала Жоан. — Ничего не хочу о них знать.

— А кто хочет? И, однако, соприкасаться с ними приходится многим. Кстати, в свое время не кто иной как Морозов устроил тебя в «Шехерезаду».

— Что же, мне после этого всю жизнь молиться на него? За меня краснеть не пришлось. Я стоила тех денег, которые они мне платили; иначе не держали бы. А главное, он сделал это для тебя. Не для меня.

Равик закурил сигарету.

— Собственно говоря, что ты имеешь против него?

— Ничего. Не люблю я его. Он всегда как-то искоса поглядывает на всех.

Я бы не стала ему доверять. И тебе не советую.

— Как ты сказала?

— Не советую доверять ему. Неужели тебе не известно, что во Франции все швейцары — полицейские шпики?

— Дальше, — спокойно сказал Равик.

— Можешь мне не верить. Но в «Шехерезаде» это известно каждому. Да и в самом деле, уж не он ли…

— Жоан! — Равик откинул одеяло и встал. — Не болтай глупостей! Что с тобой происходит?

— Со мною? Ничего. Просто я Морозова терпеть не могу — вот и все. Он плохо влияет на тебя, а вас водой не разольешь.