Триумфальная арка

Как часто правда кажется неправдоподобной, подумал он.

— Это правда, — сказал он.

— Ты любишь ее?

— Какое тебе дело?

— Ты любишь ее?

— Нет, действительно, какое тебе до этого дело, Жоан?

— Мне до всего есть дело! Пока ты никого не любишь… — она осеклась.

— Только сейчас ты назвала эту женщину проституткой. О какой же любви тут можно говорить?

— Это я просто так сказала. Из-за проститутки я бы и не подумала прийти. Ты любишь ее?

— Погаси свет и уходи.

Она подошла ближе.

— Я так и знала. Я сразу все поняла.

— Убирайся ко всем чертям, — сказал Равик. — Я устал. Убирайся ко всем чертям со своей дешевой загадочностью, хотя она и кажется тебе чем-то небывалым. Один тебе нужен, видите ли, для упоения, для бурной любви или для карьеры, другому ты заявляешь, что любишь его глубоко и совсем по-иному, он для тебя — тихая заводь, так, на всякий случай, если, конечно, он согласится быть ослом и не станет возражать против такой роли. Убирайся ко всем чертям. Очень уж у тебя много всяческих видов любви.

— Это неправда. Все не так, как ты говоришь, а совсем по-другому. Ты говоришь неправду. Я хочу вернуться к тебе. Я вернусь к тебе.

Равик вновь наполнил рюмку.

— Возможно, что ты действительно хочешь вернуться ко мне. Но это самообман. Ты искренне обманываешь сама себя, чтобы оправдать в собственных глазах свое желание уйти и от этого человека. Ты никогда больше не вернешься.

— Вернусь!

— Нет, не вернешься. А если даже и вернешься, то очень ненадолго. Потом снова явится кто-то другой, который во всем мире будет видеть только тебя, любить одну тебя, и так далее. Представляешь, какое великолепное будущее ждет меня?

— Нет, нет! Я останусь с тобой.

Равик улыбнулся.

— Дорогая моя, — сказал он почти с нежностью. — Ты не останешься со мной. Нельзя запереть ветер. И воду нельзя. А если это сделать, они застоятся. Застоявшийся ветер становится спертым воздухом. Ты не создана, чтобы любить кого-то одного.

— Но и ты тоже.

— Я?..

Равик допил рюмку. Утром женщина с рыжевато-золотистыми волосами; потом Кэт Хэгстрем со смертью в животе и с кожей, тонкой и хрупкой, как шелк; и, наконец, эта беспощадная, полная жажды жизни, еще чужая сама себе и вместе с тем познавшая себя настолько, что мужчине этого просто не понять, наивная и увлекающаяся, по-своему верная и неверная, как и ее мать — природа, гонительница и гонимая, стремящаяся удержать и покидающая…"

"— Я? — повторил Равик.