Триумфальная арка

Но когда у человека уже нет ничего святого — все вновь и гораздо более человечным образом становится для него святым. Он начинает чтить даже ту искорку жизни, какая теплится даже в червяке, заставляя его время от времени выползать на свет. Не примите это за намек.

— Меня вам не обидеть. В вас нет ни капли веры. — Эжени энергично оправила халат на груди. — У меня же вера, слава Богу, есть!

Равик взял свое пальто.

— Вера легко ведет к фанатизму. Вот почему во имя религии пролито столько крови. — Он усмехнулся, не скрывая издевки. — Терпимость — дочь сомнения, Эжени.

Ведь при всей вашей религиозности вы куда более враждебно относитесь ко мне, чем я, отпетый безбожник, к вам. Разве нет?

Вебер рассмеялся.

— Что, Эжени, досталось? Только не вздумайте отбиваться. Влетит еще больше!

— Мое достоинство женщины…

— Ладно, ладно! — прервал ее Вебер. — Никто его у вас не отнимает! Вот и сидите себе с ним. А мне пора. Есть дела в приемной. Пошли, Равик. До свидания, Эжени.

— До свидания, доктор Вебер.

— До свидания, сестра Эжени, — сказал Равик.

— До свидания, — вымолвила Эжени явно через силу и лишь после того, как Вебер обернулся и выразительно посмотрел на нее.

Приемная Вебера была забита мебелью стиля ампир — белой, золоченой и хрупкой. Над письменным столом висели фотографии его дома и сада. У стены стоял широкий шезлонг. Вебер спал в нем, когда оставался ночевать в клинике. Клиника принадлежала ему.

— Что будете пить, Равик? Коньяк или «дюбоннэ»?

— Кофе, если можно.

— Ну, конечно же, можно.

Вебер поставил на стол электрический кофейник и включил его. Потом повернулся к Равику.

— Вы не могли бы сегодня после обеда провести вместо меня врачебный осмотр в «Озирисе»?

— Разумеется.

— Вас это не затруднит?

— Нисколько. Я абсолютно свободен.

— Хорошо. Тогда мне не придется вторично приезжать в город. Покопаюсь в саду. Я попросил бы Фошона, но он в отпуске.

— Пустяки, — сказал Равик. — Ведь я уже не раз там работал.

— Это верно. Но все же…

— В наше время не существует никаких «все же». Во всяком случае, для меня.

— Да, форменный идиотизм! Такому мастеру своего дела запрещено работать открыто! Его вынуждают скрываться и оперировать подпольно.

— Ах, Вебер! Но ведь это же старая история. В таком положении все врачи, бежавшие из Германии.

— И все-таки! Какая нелепость! Вы делаете за Дюрана сложнейшие операции, а он делает себе имя вашими руками.

— Это лучше, чем если бы он оперировал сам. Вебер рассмеялся.

— Кому-кому, а мне бы полагалось молчать.

Вы оперируете и за меня. Я ведь все-таки гинеколог, а не хирург.

Кофейник закипел, Вебер выключил его, достал из шкафа чашки и разлил кофе.

— Одного не пойму, Равик, — сказал он.