Трое

Льющаяся вода и больше ничего. Выжидаю сколько могу и начинаю идти. Пусть я обещала придумать план, сегодня по-прежнему импровизирую: на несколько секунд замираю под дверью ванной, заношу руку. Передумав, опускаю ее и вхожу. Мирон стоит, уперевшись ладонями в края белой фаянсовой раковины, смотрит на льющуюся воду. Из одежды на нем — только серые боксеры, на напряженной спине отчетливо проступают мышцы. Это будет самая большая в мире несправедливость, если я навсегда потеряю возможность его касаться. Потому что он самый красивый мужчина на свете.

Не знаю, заметил ли он мое присутствие, потому что по-прежнему стоит без движения. Мои шаги медленные неторопливые — я не хочу заставать его врасплох. Встаю позади, ловлю свое отражение в зеркале, обхватываю руками его талию. Мирон поднимает голову, наши взгляды встречаются. Его губы яркие, глаза слегка покрасневшие — следствие бурной ночи.

— Доброе утро, — выговариваю чуть слышно, чтобы не делать реальность слишком реальной.

— Доброе утро, Тати, — Мирон выпрямляется, и я лишь в последний момент успеваю удержать его в кольце своих рук."

"Возможно, он хочет, чтобы я ушла, но я не могу этого себе позволить. Обнимаю его крепче, прижимаюсь губами к лопатке. Он стоит не шевелясь, и я тоже стою: вдыхаю запах его кожи, наслаждаюсь нашей близостью, глажу мышцы живота, подрагивающие под моими пальцами. Я чувствую, как напряжено его тело. Это ранит, потому что раньше в объятиях друг друга мы оба были как дома. Я все еще дома. А он?

Мирон опускает глаза, накрывает ладонью мою руку, пытается снять. Я мотаю головой и сильнее сжимаю пальцы: нет, я не хочу. Он мягко надавливает, освобождает себя и разворачивается.

— Тати… — его голос по-утреннему охрипший.

Я отчаянно мотаю головой, не желая слушать. Жмурюсь, чтобы не видеть выражение его глаз, в которых, возможно, увижу летальные ответы.

Его ладони накрывают мои щеки, заставляют перестать дергаться, заставляют смотреть. Ничего не могу с собой поделать — предательски всхлипываю.

— Не говори ничего, пожалуйста. Я чувствую, что ты не скажешь ничего хорошего.

Его палец поглаживает мое лицо, Мирон молчит. Я позволяю ему смотреть на мои слезы, а когда становится совсем невыносимо — тянусь к его губам. Он целует меня — осторожно, бережно, медленно. Прижимает меня к себе ладонью, гладит по волосам. Отстраняется.

— Сложно все, Тати… Без тебя хреново, а дальше как… Я башку себе сломал.

Слова льются из меня неконтролируемым потоком.

— Мы можем попробовать… Учиться заново друг другу доверять. Если ты меня все еще любишь… Мы должны попробовать. У меня никого нет… и не было.

Он вздыхает, закрывает глаза. Когда открывает, они более ясные, и я знаю такой голос: он пытается меня взбодрить.

— Я без завтрака обойдусь, хорошо.