Трое

Причину такой эмоциональности я и сама не могу себе объяснить.

— Я боюсь, что у нас больше ничего не будет так, как раньше. Что между нами что-нибудь изменится. Я этого не хочу.

Мирон убирает мои волосы со лба, его голос меняется: становится твердым, сметающим сомнения.

— Это эмоции, Тати. Вчера было сильно. Я и сам немного одурел.

— И как теперь все будет?

— А что должно измениться? В среду мы пойдем на ужин с моими родителями, в пятницу отпразднуем день рождения где-нибудь загородом с остальными. С объектом вроде яснее стало, так что через неделю рванем куда-нибудь, — его губы раздвигаются в улыбке: — Хочешь к лемурам на Мадагаскар? Будем валяться на пляже, плавать и много трахаться.

Эти слова, совместные планы, включающее в себя путешествие, действуют на меня успокаивающе. Я представляю самолет, то, как засыпаю на плече Мирона, белый песок, и загар, оттеняющий его улыбку. Да, ему всегда удается подобрать нужные слова. Волнение еще вернется ко мне, но сейчас, когда он рядом, лежит на мне и мы планируем наше, пусть и недалекое будущее, я хочу позволить себе быть более свободной, чем я есть.

— И мы поедем вдвоем?

Мирон приподнимает брови в недоумении и, издав глухой смешок, быстро целует меня в лоб.

— Дурочка. Вдвоем конечно. Это тебя пугает? Что я теперь регулярно буду требовать тройник?

Это меня пугает? Наверное, и это в том числе. Мое смятение имеет множество оттенков, и мне требуется время, чтобы его проанализировать.

— Не знаю.

— Это просто опыт в спальне, Тати. Для тебя и для меня. Я не исключаю, что у нас он когда-нибудь повторится, но превращать тройник в традицию у меня намерений нет. Мне с тобой не скучно, если ты об этом. Разве у тебя есть основания так думать?

— Нет.

— Зато теперь ты никогда не сможешь сказать, что тебе хорошо со мной только потому, что не с кем было сравнить, — глаза Мирона сужаются, смотрят изучающе, оценивают мою реакцию, отчего я невольно краснею.

— Я никогда об этом не думала.

— Рано или поздно могла начать. Обидно упускать в жизни что-то, что есть у других.

Пока я обдумываю смысл этих слов, Мирон выходит из меня и перекатывается на спину.

— Я голодный пиздец. Поднимайся, малыш. Поедем куда-нибудь перекусить.

Он запирается в душе, а еще несколько секунд разглядываю потолок и только после этого встаю. Слишком много всего для одного утра, чтобы уложить в голове.

Я прохожу в дальнюю ванную и, заперевшись, разглядываю свое отражение в зеркале. Глаза темнее чем обычно и слегка покраснели, зрачки расширены, а в остальном я все та же. Я и правда думала, что непременно должна измениться? Уже разворачиваюсь, чтобы уйти, и тогда вижу, что изменения все же есть: на бедрах пурпурной темнотой налились множественные пятна. Живот вновь обжигает вспышка огня. Это отпечатки Руслана.