Ты думал, я не узнаю

Матвей с кем-то разговаривает по телефону, сидя на диване в гостиной, я волочу ноги к ванной, захожу туда и оставляю дверь приоткрытой. Обещание, данное друг другу, высечено в подкорке. Не запираться, чтобы, если соблазн отправиться к Ксюше перевесит здравый смысл, каждый из нас сумел вмешаться и не допустить этого.

Приняв таблетки, на секунду встречаюсь с собственным отражением в зеркале и стремительно отвожу взор. Сотру из памяти промелькнувший образ обезображенной горем женщины и уверю себя, что она была прозрачной. Невидимкой.

Развернувшись, я натыкаюсь на мужа в дверном проеме.

— Я забронировал зал ресторана на четыре. Осталось обзвонить людей.

— Хорошо.

— Ты согласна?

Не уверена, нужно ли это мне, но, думаю, это важно для тех, кто помимо нас с Матвеем любил Ксюшу. Не знаю, хочу ли переживать за чувства всех этих людей (социальная батарейка полностью разряжена), но вижу, что это необходимо ему.

***

Собралось на удивление много народа. От мельтешащих перед глазами знакомых и незнакомых лиц кружится голова, однако каким-то парадоксальным образом мне удается коммуницировать с огромным количеством людей. Бывает, конечно, впадаю в ступор и забываю отвечать, но все относятся к этому с пониманием. Я вижу среди пришедших почтить память Ксюши своих коллег, наших с Матвеем друзей, ее одноклассников. С небольшим опозданием прилетел папа и, засев скромно в уголке, неотрывно за мной наблюдает. Некоторые не проявляют излишней многословности, за что я нахожу их самыми комфортными на сегодняшний день.

Меня хватает на час или около того. Дарованный антидепрессантом ресурс быстро израсходуется. Я присоединяюсь к папе. Забиваюсь в угол.

— Поешь, — он усердно двигает ко мне тарелку с супом.

Я мотаю головой.

— Надо, — велит без нажима.

Кусок в горло не лезет, но ради его спокойствия вливаю в себя несколько ложек теплого куриного бульона.

Вдруг я слышу Ксюшин голос, перерастающий в заливистый смех. Ложка падает в тарелку из моих дрогнувших пальцев, брызги бульона портят безупречную белизну скатерти. Я бы сочла, что самый желанный в мире звук исходит из моей плохо соображающей головы, однако с лица папы мигом сходит вся краска. Он тоже ее слышит.

И многие другие.

Исчезает жужжащий говор. А Ксюшин смех по-прежнему рвет мое сердце в клочья.

Я поднимаюсь с места и безошибочно бреду к источнику боли и счастья, слепо пихая людей и врезаясь в углы. Вскоре смолкает и он, однако я уже его нашла.

Девочки, Ксюшины одноклассницы, хлюпают носами, глядя в телефон одной из них. Другая, заметив над ними мою нависшую фигуру, одергивает подругу и боязливо озирается за плечо.

— Из-звините...

Я чувствую, как впивающиеся взоры окружающих медленно разъедают, забираясь под кожу, мышцы и сухожилия.