Ты думал, я не узнаю

Натянув рукава куртки на перчатки, сметаю с нее горку выпавших за ночь осадков и присаживаюсь на край. Но кусачий мороз не позволяет оставаться без движения дольше чем на несколько минут. Я возвращаюсь в дом за лопатой, зажигаю на крыльце лесничего домика тускло-желтый свет и приступаю к уборке от снега.

— Это что такое?

Я оборачиваюсь на басовитый голос ражего мужчины.

— Пап, с ума сошел выходить на улице в одном свитере? Оденься!

Он растирает глубокие морщинки между бровями, недовольно глядя на меня в упор. Хоть бы разок продрог!

— Ты чего удумала?"

"Решила вот изгнать дурь из головы, однако вслух проговариваю, стуча зубами, другое:

— Убираюсь.

— Да я слышал. Не знал, что материшься как сапожник.

Я подбираю набежавшие сопли рукавом и обвожу рукой свои старания.

— Ну как?

Папа со вздохом качает головой.

— Не женское это дело, Варя. Отморозишь себе все. Ступай в дом, — тянется за лопатой. — Дальше я сам.

Мы заходим внутрь вместе. Папа набрасывает поверх ночного комплекта одежды дневной, облачается в парку, просовывает ноги в валенки и накидывает на голову капюшон.

— Пап, шапку надень.

Он отмахивается, морща лицо.

— Вспотею я в ней.

Непрошибаемый упрямец уходит огребаться дальше, а я приступаю к ревизии холодильника. Сообразив из скромного набора продуктов сытный завтрак, сервирую стол, разливаю по кружкам брусничный чай, мысленно прикидывая для вылазки в Мурманск список продуктов. Вскоре возвращается отец, разрумяненный холодом до свекольного оттенка, садится за стол и уплетает рисовую кашу на молоке с тарелки за считанные секунды — я только успеваю надломить кусочек черного хлеба и макнуть в шакшуку.

— Добавки? — спрашиваю я.

Он охотно кивает, проговаривая с улыбкой:

— Каша получилась точь-в-точь как у твоей матери.

— Правда? — уголки рта непроизвольно ползут вверх.

— Никогда вкус ее еды не забуду.

— Ксюше тоже нравилась рисовая каша, — возвращаюсь к столу с тарелкой для него, — но вафли были ее фаворитом.

Отцовские плечи стремительно никнут, надвинутые густые брови вновь сходятся на переносице сплошной темной грядой. Тяжесть скорби наполняет его взгляд, придавая лицу изнеможденный вид.

— Мы редко о ней говорим, не так ли? — растягивая рот в печальной улыбке, несмело произношу я.

Папа откашливается в кулак, заталкивает в рот ложку с рисовой кашей, медленно прожевывает и запивает горячим брусничным чаем, при этом не сводя с меня глаз.

— Вы из-за этого с Матвеем поругались?

Я каменею.

— Он звонил тебе?

Получаю в ответ короткий кивок.

— Что ты ему сказал? — неожиданно перехожу на шепот.

— Попросил тебя не беспокоить и набраться терпения.

Уныло сгорбившись, я ставлю локти на край стола и роняю лицо на ладони.

— Что у вас стряслось, дочка?

— Я не хочу об этом говорить, пап. Не сейчас.