Ты — мой грех

Чужой! Он чужой, неправильный! Мне с Серым приятнее было в сотню раз просто потому что я сама его выбрала. А с Русланом и вовсе сравнить нельзя, он вынесен за скобки, он идеален.

А этот — чужой. Сердце колотится, паника накрывает… как я в постель-то к нему лягу? Не переоценила ли я себя?

— Моя скромница, — довольно прошипел Алексей, оторвав от меня свой влажный рот. — Вкусные губки. Не терпится их почувствовать. Послезавтра. Готовься, малыш. Завтра я напишу тебе, где пройдет наше третье свидание. Не забудь надеть то самое белье, хорошо?

И всё это — не выпуская меня из объятий. Мягких, на самом деле, Алексей снова с маской джентльмена, но удушает хуже насильника.

— Хорошо, — кивнула я.

Он освободил меня от своих рук. Улыбнулся. Я схватила сумочку, развернувшись к проходу, и снова увидела того парня, что глазел на меня при своей беременной подружке.

Сейчас я его ненавижу.

Всех их.

22

— Что с тобой?

— Ничего, — буркнула я, и сжала потную ладошку сестры сильнее, переводя её через дорогу.

— Мне больно! Ручка устала!

— Терпи!

— Люба, — захныкала сестра, и начала вырывать из моей хватки руку, — больно же!

— Хватит капризничать! — рявкнула я, и потащила её к остановке, слушая лепет, что она низкая, а я высокая, и как ей больно и неудобно когда я веду её за руку, и иду так быстро.

Прохожие смотрят на нас: кто-то с пониманием, кто-то с осуждением, а мне плевать на всех. Бесит.

— Любаша, — разревелась Диана, и я остановилась посреди тротуара.

— Ну что? Что ты ревешь?

— Ручка болит, отпусти!

Сестренка выглядит такой испуганной. Плечо трет. Боже, что я творю? Она же и правда низенькая, всегда жаловалась, когда ей приходилось руку задирать, чтобы за мою ладонь держаться, но обычно я и не бежала со всех ног, волоча её как тряпичную куклу за собой. А сейчас… сейчас я Диану довела до слез — и от испуга, и от боли.

Мне больно, зато теперь и маленькой, беззащитной девочке больно. Сорвала на ней свою злость, молодец, Люба Котова! Ай, молодец!

— Прости, малыш, — я присела перед ней на корточки, потянулась к зареванному личику, и начала вытирать слезы. — Сильно рука болит? Давай посмотрю. Дианка, я не буду так больше, прости меня. Настроение плохое."

"— Я что-то сделала не так? — она перестала плакать, и взглянула на меня виновато.

Ох, Боже ты мой! Сорвалась на ней, и теперь Диана думает что я за что-то её наказывала, таща по улице на спринтерской скорости.

— Нет, ты ни в чем не виновата. Просто… просто так бывает, — коряво объяснила я ей, вытирая слезы, и приглаживая её мягкие, чуть растрепавшиеся от бега волосы.

Не смогу я сестре объяснить, что бывает и так: взрослые люди иногда срываются на тех, кто от них полностью зависит, и потом чувствуют себя за это распоследними сволочами.

— Всё, мелкая, я больше не буду делать тебе больно.