Чехов. Книга 4

И мысли путаются…

— Из-за этой истории с Ромской? — сочувственно спросил я.

— Все так, господин адвокат. Я приехал в Петроград около года назад. Смог устроиться почтовым работником по рекомендации моего отца — старосты деревни. Он человек уважаемый и попросил за меня.

— В деревне вы остаться не захотели? — я решил немного разговорить нервничающего парнишку.

— Я четвертый сын в семье, — он робко улыбнулся и снял с переносицы очки, чтобы краем футболки натереть стекла. — К тому ж с глазами мучаюсь. И как начинает цвести липа, так я весь краснею, чихаю и чешусь.

— Липа?

— Хвороба есть такая алерхическая, — он выговорил последнее слово по буквам.

— Понятно, — сочувственно кивнул я.

— Потому в деревне мне оставаться никак нельзя. Да и нравится мне в городе.

— У вас грамотная речь, — заметил я.

— Моя маменька учила родной речи в приходской школе, — приосанился парень и тотчас потер место чуть пониже поясницы, — и каждый раз задавала розг, когда я говорил неправильно.

— Иногда наши родные ведут себя строго, — я скрыл улыбку.

— Работа у меня хорошая. Хотя и нелегкая. Когда я пришел на участок, мне сразу вручили сумку, рабочую одежду, кепку и велосипед.

Парень тоскливо вздохнул и поджал губы.

— Красивый такой, красный.

— Вы быстро влились в работу?

— Сначала было сложновато. Пришлось изучать карту, чтобы ориентироваться на участке. Узнать об особых домах.

— Что значит «особых»?

Щукин кинул в заварник несколько шепоток травы и чайных листьев. Потом залил их кипятком.

— Есть дома, где не любят открывать двери в парадные. Или собак могут спустить.

— Так у вас опасная работа."

"— Иногда нервная, — парнишка поставил на стол вазочку с пряниками.

— Все настолько плохо?

— Никто не хотел носить туда периодику и письма. К тому же за несколько лет жильцов в доме поубавилось. Хоть люди там и числятся, но пенсии получают в отделении и письма забирают сами.

— Вот оно как, — я отметил этот факт у себя в ежедневнике.

Леня поставил передо мной чашку с золотистой полосой по краю, наполненную темным чаем и сел напротив. А потом вдруг вскочил и ударил себя ладонью по лбу.

— У меня ведь есть бумаги с работы. Я вам сейчас отдам.

Парень побежал прочь, топая по ступеням.

Чай был простым, но крепким. Я сделал глоток, оценил терпкость и вернул чашку на блюдце. Из двери выходящей в сторону гостиной выглянула светловолосая девушка с маской для сна, сдвинутой на лоб. При виде меня она охнула.

— А я подумала, что тут Ленька опять репетирует речь.

— Какую речь?

— Для судьи.

— Неужели?

— А вы не знаете? — девушка в пушистом халатике вышла из своей комнаты и прошла ко мне. — Ленечку нашего обвиняют в каком-то жутком преступлении.