У парадного подъезда

Чудна двоица сия?Не богов ли вновь схожденьеВижу в ней на землю я?Вижу точно Аполлона!Вижу Дафну пред собой!Знать, сошедши с Геликона,Тешатся они Невой.Велик соблазн пуститься в рассуждения о влиянии Муравьева на Державина и о том, что с помощью переклички с «Явлением Аполлона и Дафны…» Пушкин напомнил Николаю не только о примере Петра, но и о примере меланхолического Александра, — но это было бы слишком красиво, чтобы быть правдой. Правдой будет другое: если мы, зацепившись за отмеченную параллель, обратимся к действительному, «в последней инстанции» источнику большинства цитированных стихотворений, не исключая муравьевское, — к оде «На рождение в Севере порфирородного отрока».

Именно в 1779 году Державиным было положено начало протяженному ряду стихотворений, которые по закону живого контекста сложились в сквозной цикл русской лирики. В державинской оде есть уже все, что обретет в дальнейшем репродуцируемые черты: и ритмический рисунок, и идеал русской открытости, домашности, чести и простоты, и тема царственного призвания и державной человечности:

(…) Отроча порфирородноВ царстве Северном рожден (…)Он вскричал, — и лир согласноЗвук разнесся в сей стране;Он простер лишь детски руки,Уж порфиру в руки брал;Раздались Громовы звуки,—И весь Север воссиял.

(…) Гении к нему слетелиВ светлом облаке с небес;Каждый гений к колыбелиДар рожденному принес:Тот ему принес гром в рукиДля предбудущих побед;Тот художества, науки»Украшающие свет (…)Но последний, добродетельЗарождаючи в нем, рек:«Будь страстей своих владетель,Будь на троне человек!(…) Дар, всему полезный миру!Дар, добротам всем венец!Кто приемлет с-ним порфиру,Будет подданным отец!»«Будет — и Судьбы гласили,—Он монархам образец!»Лес и горы повторили:«Утешением сердец!». .Можно отметить множество отдельных перекличек с этим стихотворением в поэзии начала века; причем перекличек, и учитывающих муравьевский и батюшковский опыт, и явственно повлиявших на Розена и Якубовича; вот только один пример;

Жизни быстрому теченьюВверил я свой легкий челн,И, склоненный к усыпленьюКолебаньем шумных волн,Руль и парус белоснежнойБогу радости отдал. (…)Вдруг челнок остановился,Кормчий мой как сон исчез…Где же странник очутился? —О Властители небес!Видно, гнев ваш правосуднойОпочил на сих местах:Здесь в пустыне многолюднойХлад зимы во всех сердцах;(…)Там Сирены поселились,Здесь Сатиров целой ряд(…)[86]Ясно, что на протяжении долгих лет стихийно складывался канон стихотворения о русской сердечности, в котором изображения вольной стихии метафорически связаны со свободным движением душевной жизни частного человека, а легкое звучание хорея — с вольным дыханием жизни.