Узы крови

Элизабет всех их ненавидела и пыталась им подражать. Если Рис приводил девушку, у которой волосы были заколоты сзади, Элизабет немедленно делала себе такую же прическу. Она пыталась вести себя так, как вели себя его избранницы, одеваться так, как одевались они. Но на Риса это, видимо, не производило никакого впечатления. Он, казалось, ничего этого не замечал.

Расстроенная, Элизабет решила быть самой собой.

В то утро, когда ей исполнился двадцать один год, отец сказал ей за завтраком:

– Закажи на вечер билеты в театр. После этого отужинаем в «Двадцать первом».

«Он помнит!» – подумала Элизабет, и сердце ее радостно забилось.

Но отец продолжал:

– Нас будет двенадцать человек. Будем работать над боливийскими контрактами.

Она не напомнила ему о дне рождения. Пришло, правда, несколько поздравительных телеграмм от бывших одноклассниц. И все. Ничего необычного, по крайней мере до шести часов вечера, не произошло, когда на ее имя вдруг прибыл огромный букет цветов. Элизабет была уверена, что это подарок отца. Но карточка гласила: «Прекрасной леди в прекрасный день». Внизу стояла подпись: «Рис»."

"В семь часов вечера, уходя в театр, отец заметил букет, сказал рассеянно:

– Что, поклонник объявился?

Элизабет подмывало сказать, что букет – подарок ко дню рождения, но что проку? Бессмысленно напоминать тому, кого любишь, что сегодня день твоего рождения.

Когда отец уехал, стало пусто и надо было как-то провести вечер. Двадцать первый год жизни всегда казался ей каким-то очень важным рубежом. Год совершеннолетия, обретения свободы, превращения в женщину. Вот он и настал, этот волшебный день, но она чувствовала себя так же, как год или два назад. Почему он не вспомнил? Интересно, вспомнил бы он, если бы она была сыном, а не дочерью?

Неслышно возник дворецкий, спросил, не подавать ли обед.

Есть Элизабет не хотелось. Она чувствовала себя всеми покинутой и одинокой. Знала, что жалеет себя, но жалость простиралась дальше, чем сегодняшний неотпразднованный день рождения. В нем слились все одиноко проведенные дни рождения в прошлом, все страдания несчастного ребенка, выросшего без материнской и отцовской ласки, до которого никому нет дела. В десять часов вечера, когда она уже переоделась в ночную рубашку и сидела, не зажигая свет, в гостиной, чей-то голос сказал:

– С днем рождения!

Вспыхнул свет, на пороге стоял Рис.

Он подошел к ней и сказал с укоризной:

– Так дело не пойдет. Разве так следует отмечать свое совершеннолетие или таких дней у тебя будет еще много?

– Я... я думала, ты с отцом в театре, – смущенно сказала Элизабет.

– Я и был там. Он сказал, что ты сидишь дома одна. Одевайся, мы едем ужинать.

Элизабет отрицательно покачала головой. Она не желала, чтобы до нее снисходили.

– Спасибо, Рис. Я не голодна.