В глубине Великого Кристалла. Все произведения цикла

— Только мыло в глаза…

— Ну, уж потерпи!

— Ага, я терплю…

Минут через десять Валентин извлек Сопливика из влажной жары кабинки — отмытого до скрипучести, чисто-смуглого, с розовыми пятнышками на коленках и подбородке — следами отвалившихся коросточек. Старательно вытер его с головой махровым полотенцем. Сопливик попискивал смущенно и благодарно. Проплешинки от болячек местами кровоточили. Валентин взял из аптечки пузырек с бактерицидкой и вату.

— Ну-ка…

Сопливик запищал сильнее."

"— Цыц! — Валентин запятнал его желтой бактерицидкой, шлепнул по незагорелому месту, закутал в простыню и отнес на кровать.

Сопливик из белого кокона весело блестел глазами.

Прачечный комбайн зазвонил и выдвинул пластмассовый поднос. На нем сухой стопкой лежала одежонка Сопливика. Отглаженная, пахнущая теплой чистотой. Майка и трусики оказались ярко-голубыми, шорты — кофейного цвета, а рубашка — салатной, с рисунком из желтых и коричневых листьев.

— Вот и готово. Одевайся… На ужин мы, конечно, опоздали. Сейчас попьем чаю, и я оттащу тебя в спальню.

— Как это… оттащу? — настороженно отозвался Сопливик.

— Заверну в плащ — и в охапку… А то ведь опять вмиг до ниточки пропитаешься…

За пластиковыми стенами продолжал гудеть ливень — ровно и неутомимо.

— Не… я сам добегу, — хмуро сказал Сопливик. — Тут рядом. — Он торопливо застегнул рубашку.

— Как это рядом? Через весь лагерь!..

— А я… в спальню не пойду. Я там давно уже не сплю.

— А где же спишь? — изумился Валентин.

— В гнезде… Ну, ящик такой фанерный, из-под пианино. На пустыре. Я туда натащил травы и мешков. Чтобы не холодно…

— А почему в спальне-то не ночуешь?!

Сопливик уже оделся и сел на кровати — ноги калачиком.

Трогал на колене пятнышки. И, не глядя на Валентина, проговорил тихо:

— Да ну их… То прогоняют, а то… липнут…

— Как… липнут?

— Ну… не знаете, что ли? Лезут в постель, как к девчонке… Ласьен и его дружки…

— Гадство какое!

Ласьен (видимо, от слова «лосьон») был смазливый длинный подросток с тонкой улыбочкой и хорошими манерами. Рядом с ним всегда крутились два-три дружка-адъютанта. Марина искренне считала их положительными личностями и активистами.

— Они часто так… к тем, кто поменьше, — еле слышно объяснил Сопливик.

Валентин выкрикнул в сердцах:

— Столько всякой мерзости!.

. А вы! Ну почему вы-то, пацаны, молчите? Не спорите, не сопротивляетесь!

Все так же тихо, но с неожиданной упрямой ноткой Сопливик сказал:

— Я сопротивляюсь… Потому и прогоняют…

— Но почему никто не расскажет взрослым?

— Кому? Марине, что ли? Или Мухобою?

— Не Мухобою, а про Мухобоя! Как он вас…

— Боятся, — рассудительно вздохнул Сопливик.

А Валентин опять ощутил раздражение с оттенком брезгливости. И не сдержал досады:

— Я же не про тебя. А почему другие… Вот даже Митников.