В поисках любви

Она уже собралась попросить, чтобы ей вернули кокос, но Сакарам пренебрежительно выбросил его в реку.

– Если мэм-саиб желает зеленый кокос, я с удовольствием сам ей его подам, – произнес он своим обычным высокомерным тоном.

– Подайте хоть что-нибудь! – раздраженная его своеволием, воскликнула Эмма. – Я мучаюсь от голода и жажды. Когда мы будем есть?

– Совсем скоро, мэм-саиб. Наберитесь терпения! А этот слуга превысил свои обязанности. Людям его касты нельзя доверять выбор еды. Он забыл, что заботиться о вас – мой, и только мой, долг.

– Вот и позаботьтесь!"

"Эмма недовольно повела плечами, заметив, как Кингстон, не одобряя ее тона, приподнял темные брови. Дождавшись, пока слуга в белом тюрбане с поклоном удалится, она обернулась.

– Простите, но иногда ваш слуга становится просто несносным! Предложить кокос – не значит нанести оскорбление. Не пойму, почему Сакарам так рассердился.

– Я уже предупреждал вас, что у Сакарама собственные представления о приличиях. Не забывайте, мы в Индии, а не в Англии. – Усевшись в соседнее кресло, Кингстон вытянул длинные ноги. – Будьте к нему снисходительны, мисс Уайтфилд. Он для меня больше, чем просто слуга, так же как вы – больше, чем просто няня.

Не зная толком, что он хочет этим сказать, Эмма ждала разъяснений. Уже во второй раз за день он выглядел недружелюбным, даже грозным.

– Я предоставил вам несравненно большую свободу действий, чем позволил бы мисс Ланди, если бы она была на вашем месте. Полагаю, вы обратили на это внимание. Но я не позволю вам грубить Сакараму и остальным моим слугам.

Эмма молча выслушала его. Дважды за один день Александр Кингстон продемонстрировал изнанку своей натуры. Чем вызвана его раздражительность? Кажется, он не может пожаловаться на сломанное ребро и растяжение лодыжки… Тем не менее Эмме стало стыдно. Обычно она не кричала на слуг – ни в Англии, ни здесь. Они такие же люди, их чувства надо щадить. Но Сакарам раздражал ее своей высокомерностью и чувством превосходства над всеми остальными.

– Прошу прощения за свое поведение, – тихо проговорила Эмма. – Я позволила себе грубость, которую постараюсь не повторять.

Кингстон подложил подушечку под голову и закрыл глаза.

– Рад это слышать. Вы тоже меня простите за мои слова. Я редко говорю в подобном тоне.

У Эммы отлегло от сердца. В этом человеке было нечто особенное, на него легко было рассердиться, но и простить не составляло никакого труда. Кингстон представлял собой поразительное сочетание доброты, чувствительности и силы. В нем была и скрытая, темная сторона – неукротимость, дикость, с трудом сдерживаемая страстность. Эмма даже подумала, что он определенно был склонен к насилию. При всей элегантности его манер он был не домашним котенком, а тигром.