Ватага. Император: Император. Освободитель. Сюзерен. Мятеж

 – Не каждый купец на такое право имеет! Ну, допустим, оплатят… дальше что? Ага, вот… «Посредничающим во всех указанных сделках лицам выплатить причитающийся процент в размере от одной десятой… до одной четверти совершенных трат, точный размер вознаграждения будет указан»…

– Посредничающие лица… – отложив в сторону листок, повторил аббат. – Это ж, по всему, я, выходит… А ну-ка, ну-ка… От десяти процентов до четверти… Славно! Вот ведь, черт подери, славно! Эй, кто там есть? Эй, Якоб!

Махнув рукой на обед, главный тюремщик явился к вип-узнику в сопровождении двух дюжих братьев и особо доверенного слуги – Якоба – неприметного монашка с хитрым лицом и мутным взором.

– Как вам у меня сидится, уважаемый господин? – радостно потирая руки, осведомился фон Дорф и сам же ответил: – Вижу, вижу, что хорошо… Но можно – можно! – и гораздо лучше… хочу сказать, я с крайним вниманием прочел ваше послание, и вот что решил… Этих картинок на стены – мало, крайне мало, мы обтянем все стены шелком, чудесным светло-зеленым шелком ценою… впрочем, это не важно – ваши агенты готовы оплатить любой счет?

– Да-да, оплатят.

– Ну, вот и славно! – настоятель обрадовался еще больше, чего вовсе не скрывал. – Подсвечник – это верно придумали, очень верно, и с картинками – хорошо, а еще неплохо будет поменять стол… и дверь мне не очень-то нравится. Ну, что это за дверь? Серая, гнусная… Ее бы украсила красивая большая картина… я знаю и художника, который за это дело возьмется… скажем, за двести флоринов… Вам что больше нравится – сцена Страшного суда или кающиеся грешницы?

– Кающиеся грешницы, – скромно опустил глаза молодой человек.

 – А можно… чтоб одежки на них было как-нибудь поменьше… или совсем не было?

– За ваши деньги – все что угодно, любезнейший друг мой! Так, какой там, говорите, процент?

Мрачное узилище князя преобразилось буквально за пару дней! Все стены затянули шелком, привезли изящную резную мебель, включая пару сундуков для одежды и шкафчики, поменяли ложе на кровати под синим шелковым балдахином с кисточками, поставили в умывальной восточные благовония в разноцветных флаконах, на стену повесили зеркала, картины, ну и на дверь – кающихся грешниц в чем мать родила.

Художник сделал все очень быстро, старательно выписав каждую деталь.

– Талант! – восторженно оценил картину узник. – Я бы ему кое-что заказал еще… на постоянной основе – нельзя это устроить?

– О! Очень даже можно! – аббат буквально излучал любезность.