Ватага. Император: Император. Освободитель. Сюзерен. Мятеж

В потертой однорядке добротного фламандского сукна, в кожаной шапке, отороченной желтой шелковой лентою, в сапогах, сей молодец, вероятно, представлял бы собой неплохую добычу для обитающей в саду швали, если бы не внушительных размеров кинжал за поясом, а пуще того – не страх, который белокурый господин, несомненно, внушал всем местным «шильникам».

Впрочем, как выяснилось, далеко не всем!

Едва только путник протиснулся в ведущий на двор лаз, как грозно вскинувшийся было кобель – черный, с белой подпалиной, злобный, как сам дьявол – вдруг, боязливо заскулив, проворно бросился под крыльцо, спрятался.

Опасался доброго удара ногою?

Между тем ведущая в избу дверь приоткрылась… а затем и вовсе распахнулась настежь, и выбежавшая на крыльцо светлоокая и светловолосая молодая дева бросилась пред белокурым молодцом на колени, обняла за чресла:

– Ох, господин! Наконец-то ты пришел. Я так рада! Входи же, входи. Хочешь гороховой похлебки?

– Гороховой похлебки? – войдя, гость со смехом уселся на широкую лавку, позволяя снять с себя сапоги. В золотом перстне тускло сверкнул синий камень. – Честно сказать, я бы предпочел добрый говяжий суп, но… похлебка так похлебка, наливай, Анна, нынче я чертовски голоден.

– Кушай, мой господин, – забегала, засуетилась Анна.

Рукава серого сермяжного платья ее были закатаны выше локтей, открывая худые, с голубыми жилками, руки, на левой виднелся дешевый браслетик крученого желто-коричневого стекла, на левой, с тыльной стороны ладони, зияло сразу два клейма – одним клеймили воров в славном городе Любеке, другим метил своих рабынь один московский боярин, ныне уже покойный…

– Кушай, кушай… Хлеб отрезай, я недавно пекла – свежий.

А вот квас… Извини, нет вина, ты же не оставил ни денежки."

"Девушка смотрела на проворно орудовавшего большой деревянной ложкой гостя со смешанным чувством обожания, любви и страха, несомненно, таившегося в больших светло-серых глазах, сверкавших из-под пушистых ресниц, словно лесные озера посреди чащи. Далеко не писаная красавица – слишком уж тоща да скуласта – Анна имела в себе некий шарм, некую хрупкость и вместе с тем непокорность, тщательно затаенную, но иногда прорывавшуюся наружу в сжатых кулаках и стальном блеске глаз. Покорная, да, но особо-то не задень – словно рассерженная кошка, живо выпустит когти.

Впрочем, сему белобрысому – Тимофею – прощалось все.

– Разденься! – насытившись, гость откинулся к стене и, сузив глаза, стал смотреть на вовсе не стеснявшуюся деву.

Та живо сбросила платье, оставшись нагою, распустила соломенные волосы по узким плечам и какое-то время стояла так, худая, с просвечивающими под бледной кожей ребрами и маленькой – прыщиками – грудью, угловатая, но вместе с тем грациозная, ловкая, словно молодая пантера.