Ведьмак

Годы тренировок взяли свое. Голос трубадура звучал красиво и грозно, сурово и холодно, звенел железом и мужеством. Солдаты взглянули на него с неприкрытым изумлением.

– Прежде чем двинетесь, – командир отстегнул от седла плоскую деревянную фляжку, – глотните первачу, милсдарь певун. Глотните…

– Легчей помирать будет, – угрюмо добавил другой, неразговорчивый.

Поэт отхлебнул из фляжки.

– Трус, – гордо возвестил он, как только перестал кашлять и отдышался, – умирает сто раз. Мужественный человек – лишь однажды. Но госпожа Фортуна благоприятствует смелым, трусов презирает.

Так сказать, смелого стрелы боятся, смелого меч не берет."

"Солдаты взглянули с еще большим восхищением. Они не знали и не могли знать, что Лютик цитирует слова известной в его стороне боевой песни, к тому же написанной не им.

– А вот этим, – поэт вытащил из-за пазухи звякнувший содержимым кожаный мешочек, – позвольте отблагодарить за эскорт. Прежде чем до форта доберетесь, прежде чем вас снова суровая служба-матка приласкает, загляните в кабак, выпейте за мое здоровье.

– Благодарим, господин. – Командир слегка покраснел. – Щедрый вы человек, а ведь мы… Прошшевайте и простите, что одного вас оставляем, но…

– Пустое.

Ну, бывайте.

Бард лихо сдвинул шапочку на левое ухо, тронул коня пяткой и направился вниз по откосу, насвистывая известную исключительной непристойностью кавалерийскую песенку из «Свадьбы в Беллерлине».

– А корнет-то в замке болтал, – услышал он еще слова угрюмого, – мол, энто дармоед, трус и балда. А энто боевитый и храбрый господин, хоть и виршеплет.

– Истинная правда, – ответил командир. – Трусом-то его не назовешь, ничего не скажешь. Даже глазом не моргнул, это точно.

Да ишшо и свишшет, слышь? Хо, хо… Слыхал, что говорит? Мол, послом идет. Не боись, кого-нито послом не назначут. Надыть голову иметь на плечах-то, штобы послом стать.

Лютик прибавил ходу, чтобы как можно скорее скрыться у них из глаз. Он не хотел подпортить только что заработанной репутации. А знал – долго ему не просвистеть, потому как не хватит уже влаги на пересохших от страха губах.

Яр был мрачный и влажный, мокрая глина и покрывающий ее ковер погнивших листьев приглушали звон копыт темно-гнедого мерина, которого поэт окрестил Пегасом.

Пегас шел медленно, свесив голову. Это был один из тех немногих коней, которым все всегда без разницы.

Лес кончился, но от русла реки, обозначенного полосой ольх, Лютика еще отделяла широкая, заросшая камышами низинка. Поэт остановил коня. Внимательно осмотрелся, но ничего подозрительного не заметил. Напряг слух, но услышал только кваканье лягушек.

– Ну, коняга, двум смертям не бывать, – кашлянул он. – Вперед.

Пегас немного приподнял голову и вопросительно поставил торчком обычно отвисающие уши.