Весеннее жертвоприношение

Снивель сделал глубокий-глубокий вдох, почувствовал, как тепло возвращается в его огромное тело. Впрочем, в последние дни он стал несколько стройнее, не осмеливаясь обжираться, как раньше. Он все еще хорошо помнил тот страшный призрак женщины. Снова встретиться с ней у него нет никакого желания! Овладеть им таким образом! Так оскорбительно, так утонченно унизительно! Никогда еще в жизни он не испытывал подобного унижения. И это от одного лишь сна!

Но такие сны он больше не желает видеть! И он даже потерял часть своей внушающей уважение полноты.

На следующую ночь ему довелось пережить иное, нечто похожее на предыдущее, но все же другого характера.

Часы пробили двенадцать, и он снова проснулся. Неужели ему и в эту ночь не удастся заснуть?

Он напрягся. Снова холод? На этот случай он обеспечил себе защиту. Рядом с кроватью положил покрывало из волчьих шкур, стоит только протянуть руку, если почувствует, что пальцы ног начинают мерзнуть.

Но холод не приходил. А против того, что произошло у него защиты не было. Как можно защититься от такого?

Что-то совершенно не похожее на смертельный холод проникло внутрь его. Это было… как будто другая душа поселилась в нем. Глубоко несчастная душа.

Фактически он принял на себя жестокую депрессию и неудовлетворенность жизнью другого человека. Снивеля, никогда не испытывавшего подобного, так сильно охватило уныние, что он почти не в силах был вынести этого. Раскаяние и муки, мрачные мысли и смертельная тоска разрывали его душу. Все, что тот второй неизвестный человек вынужден был пережить, не было приятным. Снивель тяжело дышал, пытался вернуть себе свое собственное «я», но совершенно безуспешно. Казалось, что сам он здесь отсутствовал. Или… словно смотрел на мир абсолютно по-иному.

И Снивель начал думать о своей жизни. Картина получалась не из веселых. Дыхание его все больше стало походить на всхлипывание. Он, то становился самим собой, но с другим взглядом на жизнь, то превращался в того, другого, полного такого отчаяния, что эта половина его готова была покончить с жизнью.

Снивель страдал, убивался так, что ему почти хотелось кричать. И он начал подумывать о возможности покончить с собой.

Веревку на балку? Нет, хотел бы он увидеть такую веревку, которая выдержала бы его вес. По крайней мере, якорная цепь! Яд? Но его нет под рукой. Нож в грудь? Ерунда! И такие продолжительные боли. Самое лучшее — пулю в лоб. Где его пистолет?

Один оказался рядом. Так, хорошо, прекрасно, — покончить со всем этим! Для чего он жил? Что представляет из себя мир? Пустоту?

И в момент, когда он протянул руку за пистолетом, часы внизу пробили один раз. Снивель на полпути остановил движение руки.