Витражи

– Отлично, - я подхватил ее и закружил по прихожей, - все просто отлично! Я спас старушку и сделал гадость одному подонку!

Она засмеялась:

– А ну пусти меня! Его долго нет, я начинаю беспокоиться, а он там без меня гадости делает!

– В следующий раз непременно позову тебя с собой, - пообещал я, - твои гадости получаются изысканней.

– А если серьезно? - спросила она, когда я поставил ее на ноги.

Я пожал плечами.

– Я чуть не опоздал, но сейчас бывшая больная в полном порядке.

– Я рада.

– А я пойду отсыпаться, - я сделал загадочный взгляд, - ты со мной?

– Слушай, - вдруг вспомнила Лена, между прочим, совсем некстати.

- А что тебе приснилось, когда ты так бурно поздоровался со спинкой кровати?

– Не помню, - соврал я - нечего ее попусту волновать - и притянул ее к себе. - Не лучше ли сейчас подумать о другом?

Интерлюдия

Юноша был странным. Так считали все, кто был с ним знаком. Просто Стас Кравченко никогда не делал того, чего от него ждали, он всякий раз выкидывал нечто такое, что совершенно не сочеталось с его предыдущим поступком. Он то делал нечто совершенно гениальное, то полную глупость, но никогда не признавал, что не прав.

Это был его принцип: не поддаваться чужому влиянию. Стас мог совершить все, что угодно, но только не стать чьей-либо марионеткой.

Друзей у него не было, были приятели, завистники и враги, которых благодаря резкости характера, к пятнадцати годам у него накопилось больше чем достаточно. Он привык быть один. Мать, которую он никогда не видел и даже не знал ее имени, отказалась от него сразу после рождения. У него и фамилии-то настоящей не было: эту, очевидно, выбрали наугад. Это сейчас все заявляют, что его назвали в честь знаменитого актера…

У Стаса не было ни друзей, ни родных - никого, одиночество было не просто привычкой, а стилем его жизни.

И он ежедневно заверял и себя, и других, что ему никто не нужен. Ведь, если у тебя нет близких, они не могут тебя предать и бросить, не так ли? Как-то он попытался завести друзей, но из этого ничего не вышло, Стас только еще раз убедился, что был прав в своем желании ни с кем не сближаться.

Жизнь в детском доме сделала его еще более резким, чем он был от рождения. Здесь раскисать было нельзя: старшие мальчишки всегда были готовы намылить шею зазевавшемуся.

Стас и не зевал. Он с раннего детства поставил себя на такое положение, что с ним просто не связывались, ему даже кличек не давали, хотя здесь это было принято.

Но то, что Стас стал еще резче, вовсе не значит, что он озверел. Он ни разу не тронул даже пальцем ни одного младшего, не замучил ни одной дворовой кошки, хотя это было излюбленным развлечением всех его сверстников, наоборот, за кошек многие поплатились целостью лица.