Воин-Врач II

В одной из тех книжек, что слушал за забором Лёша-сосед, какой-то ушлый мужик, попавший, кажется, во времена Ивана Грозного, на таких масляных лампах сделал приличные деньги. «А я чем хуже⁈» — как говорила одна домомучительница."

"Больные, кто был в сознании, на вид операционной реагировали абсолютно одинаково, что днём, что ночью. При свете бело-бежевые перегородки казались им райскими вратами, а я в них — каким-нибудь архангелом или апостолом. Ночью же, при свете десятка ламп, что запускали по стенам и потолку тревожные тени, виделись им врата ада. Ну и я был в другом амплуа. Но оба этих варианта вызывали панику, близкую к истерике, потому что из-за ворот, что одних, что других, обычно никто не возвращался. Поэтому упирались больные до последнего. И даже рассказы выздоравливавших, что, мол, ничего бояться не надо, князь с княгинюшкой крепко знают, что делают, не помогали никак.

— Федос, Кузьку на стол! Ждану руки и морду обработать первому, остальных следом! — продолжал командовать я.

Инок Феодосий, лучший ученик настоятеля Антония и практически соучредитель их ведомственной клиники в Лавре, давно привык к тому, что в острые моменты становился Федосом, а в критичные — и вовсе Федькой. И не обижался. Диагност из него обещал получиться великолепный. Но вот хирургия не давалась монаху категорически. Ну, или он — ей.

Ждановы великаны, услышав привычное мне «на стол», спешно заторопились на выход, предсказуемо образовав в двери пробку. Выручила Дарёнка, что вбежала, едва не раскидав их оплеухами. Врач, спешащий сделать свою работу, спасти чью-то жизнь — он как мать, защищающая своего ребёнка, или паровоз на полном ходу, на пути не стой.

Жена, ничуть не стесняясь, скинула всё до нижней рубахи и потянулась за халатом, прожаренным в бане. Ждановы захлопнули глаза так, что это, кажется, было слышно. Отвернулись к двери, каждый положил руку на плечо стоявшего впереди, и из двери дисциплинированно вышли цепочкой, как нищие-лирники, слепые бродячие певцы. Это было хорошо.

А вот Кузя был плох.

Глаз, само глазное яблоко, кто-то заправил в орбиту, видимо, сломанную, вместе с верхним веком. Налитый кровью, с прилипшими шерстинками и какими-то опилками, он выглядел жутко. И, кажется, загнил. Кровь, засохшая в ушах и ноздрях, много, вонючая слизь на бороде. Черепно-мозговая, тяжёлая. Ох, Кузя-Кузя…

— Не смотри, Дарён, — хмуро предупредил я. Она сглотнула, кивнула и отвернулась. Не убирая рук с висков умирающего. Что непонятно как всё ещё продолжал дышать. Значит, очень хотел жить. И я обязан был помочь.

Руки ей пришлось убрать. Гнат с Варом споро обрили голову и лицо, внимательно, чётко и быстро выполняя мои распоряжения. И замерли, ожидая следующих. Не глядя вниз, на стол, как и Дарёна.

Вероятно, это был удар палицей.