Всё самое плохое о моей сестре

Мама открыла один глаз и тяжело вздохнула:

— Что ты наделала? Теперь придется потратить несколько часов, чтобы стереть с твоего лица эту красную краску.

— Это не красная краска. Это я! У меня ужасная лихорадка. Пощупай мой лоб. И еще меня трясет — видишь? — я задрожала мелкой дрожью.

— Иди сюда и прижмись ко мне, а то, не дай бог, упадешь, — сказал папа и протянул руку.

Я устроилась в кровати между ними, но при этом мама велела мне лежать на спине, чтобы мои щеки не терлись об их подушки.

— Кудряшкин, ты правда не хочешь идти на эту чудовищную вечеринку, а? — спросил папа, поглаживая меня по голове.

— Это будет пытка, от начала и до конца, — заявила я так драматично, что папа даже захихикал. — Особенно если я должна надеть это синее уродство, — добавила я.

— Эй-эй, давай без хамства. Твоя мама потратила сто лет на то, чтобы сшить это платье, она шила и шила, пока у нее не свело руки, — сказал папа.

— Я ее об этом не просила, — буркнула я.

— Не могу дождаться, когда увижу тебя в нем, — сказал папа.

— Вот уж обхохочешься, — пробормотала я.

— Это ты, Марти, обхохочешься, потому что будешь прекрасно выглядеть, — сказала мама.

 — А теперь, если хочешь остаться с нами в кровати, то устройся поудобнее и успокойся — мы можем еще немножко подремать.

Все утро я ходила в майке, удобных джинсах и конверсах, но сразу после ланча мне пришлось (ну надо же!) идти в ванную. И потом стоять там, дура дурой, в новых трусиках, в новых носках и в глупых шелковых тапочках, а мама расчесывала мне волосы, и она расчесывала их до тех пор, пока не добралась до моего скальпа. Еще мама хотела прикрепить к ним синюю ленточку, но, к счастью, у меня такие пружинистые кудри, что ленточка все время соскакивала, так что мама отказалась от своей идеи.

Синее платье, когда мама надевала его на меня, оказалось очень скользким. Может, и оно должно было бы упасть, как ленточка. Но оно, туго стянутое на талии, осталось на мне.

— Сидит прекрасно, — сказала мама.

Она сказала это шепотом, будто мы были в музее. Она поворачивала меня так и эдак, как если бы я была экспонатом. Глаза у нее сияли.

— Ох, Мартина! — воскликнула она. — Моя дорогая, ты и вправду замечательно выглядишь. Смотри!

Я выглядела жутко. Я больше не была самой собой.

Я превратилась в какую-то глупую ультрадевчонковую девочку в тщательно продуманном ужасном платье «дурочка-в-оборочку». Я была похожа на куклу «леди в кринолине», у которой под юбку подложен рулон туалетной бумаги, — такая стояла в ванной у моей прабабушки.

— Я не могу идти в таком виде! Все будут надо мной смеяться, — заныла я.

— Мартина, ты действительно перешла все границы. По крайней мере ты должна была бы сказать «Спасибо, мама». Любая другая девочка многое бы отдала, чтобы иметь такое платье.