Вверх по течению (СИ)

Но это он по своему возрасту судил, сам упахивался вместе со мной так, что к вечеру его ноги не держали. Я тоже сильно уставал, но юный организм бабу хотел больше, чем сна.

Продолжалось бы так и дальше, встречи только хитроумнее обставлять пришлось, да и тепло настало, в лесу зеленый лист вылез. Пришло время собирать ранние травки и дикий чеснок. Так что, поставив силки, приходил я в условленное место в густых кустах лещины, где и любились мы с Эликой, никого уже не опасаясь. Потом порознь расходились и приходили домой по одному – она с корзиной, я с двумя – тремя кроликами. А то и облезлым енотом. С виду все чинно и благородно.

В конце мая поехали мы с кузнецом на ярмарку в долину только вдвоем почему-то.

Расторговались быстро, в два дня.

Закупили что нам в горах потребно.

И повел он меня в казенный дом, как сказал: документ мне выправлять. Я и пошел спокойно, так как никакой подлянки от него не ожидал. А зря.

Где-то полчаса я ждал кузнеца в унылом коридоре присутствия на жестком стуле. Потом и меня вызвали к местному начальству в убогий кабинет, где единственным ярким пятном был ростовой портрет императора в золоченой раме.

Тучный усатый начальник в мундире, смутно напоминающий иллюстрации Йозефа Лады к «Бравому солдату Швейку», долго тряс мне руку, чуть кисть не оторвал, и нудно восхвалял мои мнимые достоинства и имперский патриотизм, пока до меня не дошло, что я, стараниями кузнеца, записался добровольцем в армию. Уже.

Вот облом, так облом… И отказаться вроде как нельзя… Отказаться от такой почетной обязанности верного подданного императора, это вроде как отказаться от семьи кузнеца, которая была для меня единственным источником легитимации в этом обществе. Да мне и времени не дали на раздумья.

Дали только провожатого, у которого на плече висела длинная винтовка с примкнутым ножевым штыком.

Кузнец мне выдал из телеги заранее приготовленную им втайне от меня котомку с запасным бельем, бритвой и онучами, корзинку с харчами и кошелек в виде мошонки с завязками с дюжиной серебряных и тремя десятками медных монет. Помявшись, сказал."

"– Это тебе на первое время. Потом тебе жалование будут платить. Все твои вещи мы сохраним в целости, за них, Савва, ты не бойся, – я на ярмарку приехал во всем домашнем, во что меня уже тут одели, а московские вещи лежали в сундуке, моем, отдельном. – Как и за долю свою не бойся – сохраним. Служи честно. Выслужишь через три года полное гражданство, тогда и возвращайся на мою племянницу залазить. С полным правом.

И подмигнул мне глумливо, паршивец.