За короля и отечество

Анцелотис не укорачивал его. Он испытывает то же, что и я, лаконично пояснил он Стирлингу.

Если ты не испытываешь ничего, кроме возбуждения, буркнул Стирлинг, значит, ты куда круче меня, Джанга Дин.

Джанга Дин? Анцелотис нахмурился. Кто или что такое этот Джанга Дин? И с какой это стати ты называешь меня так?

Стирлинг прикусил язык, но было уже поздно: пришлось рассказывать про героя Киплинга.

Ну, понимаешь, Джанга Дин был бой… ну, не мальчик, а так просто звали всех, кто разносил воду на поле битвы, поил раненых… Боюсь, не самое удачное имя для взрослого мужчины, но он родился слугой в Индии.

Только две вещи позволяли такому человеку заработать уважение британских солдат, что приехали в Индию сражаться за Империю…"

"Британские солдаты, возбужденно перебил его Анцелотис, сражающиеся в Индии? За Империю, не уступающую Римской? У Эмриса Мёрддина есть кусок настоящей слоновой кости из Индии — он говорит, он украл его еще когда был рабом в Константинополе. Торговцы до сих бороздят пути, ведущие из города на Босфоре, из сказочного царства восточных пряностей и загадочных, прячущих лицо под вуалью женщин.

Однако же, насколько мне известно, ни один бритт еще не побывал там. А этот твой Киплинг — он, значит, тоже там воевал?

Стирлинг лихорадочно пытался припомнить биографию Киплинга.

Ну, не то чтобы воевал… Но можно сказать и так. Я плохо помню, что он там делал, хотя и должен бы. Главное, на мой взгляд, он лучший из всех британских поэтов. Чемпион. Никто лучше него не понимал ни людей, ни военных…

Чемпион? Анцелотис снова перебил его, на этот раз еще более возбужденно. А что? Отличная идея — провозгласить поэта чемпионом Британии…

Стирлинг мысленно наградил себя оплеухой и строго напомнил себе, что не имеет права менять в истории ничего более-менее серьезного.

Ну, может, и не слишком страшно, если бритты назовут поэта лучшим из лучших за тысячу с лишним лет до его рождения, а? Впрочем, прежде чем Анцелотис успел поинтересоваться, что же именно случилось с Джанга Дином (а Стирлингу, надо признаться, не очень хотелось рассказывать историю, выставлявшую британцев далеко не в самом выгодном свете), в их беззвучный разговор вмешался Эмрис Мёрддин.

— Кута, — поведал бывший византийский раб, наклонившись в седле, чтобы перекричать шум толпы, — провел неделю в беспробудном пьянстве, что мы только поощряли, снабжая его вином, пивом и медами. Это даст тебе некоторое преимущество: уж мы сделали все, чтобы вчера вечером саксы легли как можно позже. — Мёрддин хитро подмигнул с видом заговорщика. — Собственно говоря, они вчера уже отмечали победу Куты. Упились вусмерть, поднимая тосты за каждый из ударов, что он собирается нанести тебе.