За короля и отечество

От последовавшего взрыва всеобщего ликования, казалось, затряслись столы с яствами. Символизм происходившего казался достойным упоминания в саге: два королевства, единая земля, единые народы.

Пока об этом не прознал Арториус.

И пока не подействовал яд Лайлокена.

Он все улыбался и улыбался — и никто, кроме Беннинга, не знал почему.

Камни Лохмабена казались в лунном свете призрачными."

"Только один из этих камней дожил до двадцать первого столетия в вертикальном положении — десятитонный исполин, известный и за пределами современного Гэллоуэя.

В шестом же веке весь круг сохранялся еще полностью: одиннадцать массивных, врытых в землю камней, одиннадцать теней в лунном свете. Не стихавшие всю неделю шторма заставили Моргану изрядно поволноваться, не подвергла ли она своего племянника двойной угрозе. Однако погода прояснилась как раз к полнолунию, и ночь была полна ожидания, и надежды, и опасений. Приплывут ли они нынче ночью? Или ирландцы убили мальчика и его провожатого, менестреля, который мог быть, а мог и не быть Беннингом? Не высадят ли ирландцы у камней свою дружину, чтобы убить и ее, или захватить ее в рабство, или как косой пройтись по Гэлуидделу?

Не сваляла ли она дурака, приведя этот свой план в действие?

Она была здесь не одна: вместе с ней из Кэр-Бирренсуорка выехал незадолго до захода солнца отец Ойлифф, аббат Кэр-Бирренсуорка, и его молодой помощник, самый способный писарь аббатства.

Она сообщила им только, что этой ночью в Лохмабен должен прибыть важный гонец и что, если все пойдет так, как задумано, ей могут потребоваться их услуги. Впрочем, она отослала их вниз, на берег, чтобы побыть у камней наедине со своими мыслями и тревогами. Единственное, что грело ей душу этим вечером, — так это то, что урожай успели благополучно убрать до штормов. Начнись дожди на несколько дней раньше, и Гэлуиддел постигло бы то же несчастье, что южные королевства. Она поежилась и плотнее запахнула плащ, ходя по кругу, чтобы согреться.

Почти суеверный страх наполнял ее здесь, в кругу древних камней. Старше Рима они были, старше даже бриттов; они стояли уже здесь, у моря, когда ее предки впервые ступили на этот берег.

Это место обладало своей энергией; столетие за столетием наслаивалось здесь эхо одних священных стихов на другие, и эхо это отдавалось у нее в костях, когда она миновала очередную стоящую глыбу. Она приложила руку к холодной поверхности одного из камней и отдернула ее, как от ожога, готовая поклясться, что ощутила, как мертвый камень жужжит от избытка энергии у нее под ладонью.

Бренна МакИген, также ощущавшая себя не в своей тарелке, не стала спорить.