За короля и отечество

Пока ты спал, — добавила она, и глаза ее осветились каким-то новым чувством, понять которого Стирлингу не удалось, — собирался Совет. Арториус вызвал всех из столицы.

— И что, они и проголосовать успели, пока я спал? — спросил он с раздражением, тоже не до конца понятным Стирлингу.

Она подняла на него взгляд.

— Проголосовали. Тебя ждут в большой зале.

— Если так, — холодно заметил Анцелотис, — тебе не стоит быть здесь, когда за мной придут.

Взгляд ее снова возмущенно вспыхнул, но она промолчала, сделав один только шаг в его сторону — Стирлинг был совершенно уверен, что двигала ею только забота, — и вдруг увидела что-то такое… он и не подозревал, что излучает это, до тех пор, пока не было уже слишком поздно.

Она подавила всхлип — он так и не понял, чего именно: гнева, горя или досады, — повернулась и вышла, посмотрев предварительно вправо-влево по коридору. Стирлинг пришел в себя; от ее посещения остались только недостойная взрослого мужчины слабость в коленках и еще более смущавшее его жжение в паху.

Черт, да это было еще хуже, чем беспорядки в Клонарде.

Мужчина, проворчал у него в голове Анцелотис, волен уйти из города, если жизнь в нем стала невмоготу, но женщина вроде Ганхумары будет отравлять его жизнь до гробовой доски, сея неприятности всюду, где ступит ее нога.

А ведь она из отроческих лет едва вышла.

Да, мрачно подумал Стирлинг, более точного обоснования нежелания связывать себя крепкими узами с женщиной он еще не слышал. Он присел на кровать обуться, устало потер виски и всерьез обдумал возможность найти озеро поглубже и похолоднее. Он все еще возился с завязками на лодыжках, когда в дверь коротко постучали, и она отворилась, словно стучавший и не дожидался ответа.

— Анцелотис! Вид у тебя уже гораздо лучше.

Перед Стирлингом стоял мужчина лет тридцати пяти… ну, может, чуть старше. Солнце, заботы, тревоги и многочисленные битвы — все оставило след на его лице. Странные у него были черты, какие-то чужие в этом месте: оно смотрелось бы естественнее в персидской глуши, нежели в предгорьях Шотландии. Он не отличался особым ростом, но только глупец назвал бы его невысоким. Даже одежда, примерно такого же, как у Стирлинга, покроя, не могла скрыть его мощной мускулатуры.

На мозолистых руках виднелись шрамы. Нос его явно ломали по меньшей мере один раз, а в движениях ощущалась постоянная готовность к бою. И это была не примитивная агрессивность: Стирлингу и прежде приходилось видеть такое, подобное туго сжатой пружине состояние на лицах солдат в зоне боевых действий. Перед ним стоял человек, свыкшийся с войной. Привыкший командовать. И побеждать.

Золотая цепочка — меньше, чем у Стирлинга, тоньше даже, чем у этой девицы с медными волосами, — висела у него на шее.