Закон ученого

Микроскопические роботы слушались его крайне неохотно, а порой вообще отказывались выполнять приказ, самопроизвольно объединяясь в колонии таких же бунтовщиков, живущих теперь по своим законам.

Это было уже серьезное ранение.

Очень серьезное…

Самое простое и наименее энергозатратное действие для той формы жизни, в которую превратил себя Захаров, было вернуться в исходный образ. То есть внешне стать тем пожилым академиком, которым он был до трансформации.

Разумеется, лишь внешне, ибо тело его полностью состояло из наноботов, связанных между собой.

Захарову потребовалось серьезное усилие мысли, чтобы стать призрачной тенью того, кем он был раньше. Он и выглядел так же, как слабая тень, сквозь которую проникал солнечный свет, ибо рабочих ботов было уже маловато, а поврежденных ему удалось собрать в участок, выглядевший как левая рука.

Обезображенная, уродливая, словно переломанная в нескольких местах, с судорожно подергивающимися пальцами.

Захаров с неприязнью посмотрел на нее. Мерзко это, когда часть собственного тела отказывается тебе подчиняться.

Мерзко и тоскливо…

К счастью, наноботы, из которых теперь состояла «Бритва», не пострадали. Захаров вообще доподлинно не знал, роботы это или же все тот же жидкий металл, в который превращался нож, проникая в тело хозяина.

Как бы там ни было, целая и невредимая «Бритва» теперь лежала в правой руке Захарова. И нужно было как-то извернуться, чтобы нож, способный рассекать границы между мирами, сработал как надо – ибо, по разумению академика, рассечь нанотело, скрепленное аномальными энергетическими связями, мог только он…

– Ну, не подведи, – проговорил Захаров – и на всю длину клинка резанул себя вдоль плечевого сустава левой руки…

И это тоже было больно!

Очень больно.

Запредельно больно…

Академик закричал, только вот крик получился неважным.

Слабым.

Свистящим.

Ибо воздух проходил сквозь легкие и гортань, созданные чисто по привычке, – нанотелу они не требовались, просто так было удобно человеку, чей мозг не смог смириться с тем, что ему не нужны больше ни гортань, ни легкие, ни, собственно, и сам мозг…

Левая рука легко отделилась от тела и, извиваясь, черной изломанной змеей упала на утоптанный земляной пол. Упала, покорчилась еще немного – и рассыпалась, превратившись в почти невидимую пыль, быстро рассеявшуюся в воздухе.

Захаров же расслабленно откинулся на стену, сложенную из мешков с песком и землей, и поднес к глазам «Бритву».

– Как же так? – произнес он. – Ты же не можешь нанести порез своему хозяину? Или теперь можешь? Или же я больше не твой хозяин?

Нож молчал.

Он не умел говорить.

А может, просто не хотел отвечать на вопросы, заданные человеком, который в биологическом смысле перестал им быть.