Запрещенные слова. Том первый

 — Когда он так красиво распинался про инновационные подходы и прорывные технологии, которые он лично курировал? Так вот, половина тех «прорывных технологий» — это наработки еще команды Ермакова, которые Резник просто… «творчески переосмыслил».

— Присвоил, — говорю то, что она из деликатности не решается сказать.

Амина не громко, но выразительно постукивает ладонью по столу, и продолжает:

— Нет, он, конечно, умеет красиво упаковать и продать. И пара-тройка его стратегий действительно сработали. Но чтобы прямо гений управленческой мысли… Сомневаюсь. Но вот чего у Владимира Эдуардовича не отнять, — замечаю, что она намеренно произносит его имя отчество с легким оттенком иронии, — так это эффектно играть роль незаменимого человека, на котором все держится.

Я слушаю Амину, и внутри что-то неприятно скребется. Не потому, что ее слова — откровение. Я и сама подмечала за Резником эту склонность к самолюбованию, к преувеличению собственных заслуг. Просто сейчас, после всего, что между нами было — и не было, — это знание ощущается особенно горько. Как будто я позволила обмануть себя не только в личном, но и в профессиональном.

Поверила в образ, который он так старательно создавал.

— Он просто очень любит, когда все крутится вокруг него, — заключает Амина, заметив, видимо, перемену в моем лице. — Когда его хвалят, когда им восхищаются. А большие люди, шишки из министерств — это же идеальная аудитория. Вот он и старается. Помяни мое слово — завтра будет снова будет павлиний хвост распускать, рассказывая, как он в одиночку спас нашу компанию от неминуемого краха и вывел на орбиту мирового автопрома.

Я криво усмехаюсь. Да, пожалуй, именно так все и будет.

И от этой мысли становится еще противнее. Как будто та тонкая, едва уловимая симпатия, которая еще теплилась где-то в глубине души к «Вове», окончательно гаснет, оставляя после себя только холодный пепел разочарования. И злость. Даже не на него, а на себя — за то, что позволила этому «павлину» так близко подобраться.

Хотя я даже знаю причину, по которой «позволила».

Просто слишком поспешила. Не до конца перемолотила обида к Дубровскому.

Думала, раз на горизонте появился подходящий взрослый и ответственный мужчина, значит — это сигнал к тому, что пора идти во что-то серьезное.

— Ну… значит, нам придется пережить весь завтрашний карнавал, — натягиваю свой любимый деловой вид, чтобы немного приободрить Амину. — Ну первый самодур на нашей памяти, да?

Она скалится, вспоминает нашу любимую байку годичной давности.

Мы смеемся.

Достаточно для того, чтобы завтра выдержать любой натиск Потрошителя, если он снова начнет давить.

— Ладно, — я ставлю чашку, беру сумку. — Я сегодня пораньше. Мне нужна тишина и горячая ванна.

— Правильное решение.