Лапочки-дочки из прошлого. Исцели мое сердце

Точнее, таким он был до того, как три хозяйки собрались на одной кухне.

- Малышки, - как самая старшая, спешу остановить ссору. – Успокойтесь и отдайте мне муку, - шагаю к ним."

"От неожиданности девочки одновременно ослабляют руки и роняют пакет на пол. Переглянувшись и показав друг другу языки, рывком наклоняются за ним. Хватают с двух сторон, поднимают одновременно. Царапают, как два котенка. Не успеваю глазом моргнуть, как они все-таки умудряются разорвать потрепанную упаковку.

Пакет взрывается, как новогодняя хлопушка, а мука разлетается вокруг.

На автопилоте протягиваю руку, но ловлю лишь мутный туман. Сжимаю пустую ладонь. Поздно.

Белое облако заполоняет все, и я не сразу распознаю внутри него маленьких рыжулек. Стоят, припорошенные «снегом», растерянно смотрят друг на друга.

- Ой, - хлопают побелевшими ресничками. И чихают синхронно. Невольно повторяю за ними и я, прикрыв рот ладонью.

Сдуваю кудряшки со лба, пытаюсь отряхнуться, но это бесполезно. Мука повсюду: на полу, на стульях, на одежде. Витает в воздухе, опять забирается в нос.

Сквозь наше общее чиханье я не сразу слышу грохот открывающейся входной двери. Реагирую лишь на приближающиеся шаги и мужской голос:

- Лапочки, я дома, - звучит так радостно, бархатно, по-семейному, словно это кто-то другой, а не суровый Воскресенский переступает порог кухни. – А вы… - осекается на полуслове при виде нас, трех «снеговиков», - скучали? – договаривает машинально, как робот.

Не двигаясь, окидывает взглядом кухню. И не моргает.

- Да-а-а, - довольно кричат малышки и срываются с места.

Шлепают ногами по засыпанному полу, выбивая из-под пяток клубки муки, - и стремительно летят на отца.

Я же обхватываю горящие щеки ладонями, мысленно отсчитывая мои последние секунды в доме Воскресенских. Это будет самое быстрое увольнение в моей карьере.

Прикрыв лоб рукой, из-под полуопущенных ресниц наблюдаю, как сестренки оставляют снежные следы на паркете. А дальше – белые ладошки появляются на выглаженных, черных брюках отца. На его портфеле. И, наконец, на идеальном, с иголочки, темном пиджаке, когда Воскресенский опускается перед дочками на одно колено. Видимо, решив, что неминуемой участи все равно не избежать, он позволяет им повиснуть на себе. Обнимает крошек-снегурочек в ответ, чмокает по очереди в макушки, не боясь испачкаться.

- Папуль, ты успел, - Ксюша прижимается к его плечу, щедро осыпая мукой с волос, и трется, как котенок. Усердно размазывает пыль по грубой ткани, кое-где рисуя кудряшками узоры.

- Да, получишь ватлушку, - поддакивает Маша. Радостно хлопает ручками по лацканам пиджака, пытаясь отряхнуть его, но на деле ставит новые пятна, словно фирменную печать лапочек-дочек.

Какие-то несчастные секунды – и Воскресенский преображается. Совсем не похож на себя.