Жена самурая (СИ)

— Я враждую с твоим кланом, а значит, и с тобой, — опираясь на один локоть и стараясь не тревожить обрубок, он кое-как смог привстать.

— Но это неправильно, — девочка дернула подбородком. — Неправильно.

— Это не тебе решать.

Упрямство девочки вызвало у него усмешку.

Когда он был ребенком, то также возражал против порядка, заведенного сотни и сотни лет назад?

Такеши этого уже не помнил.

— Вашу, вашу р-руку, — неожиданно начала Хоши, — ее послали вашему отцу. Я слышала, как шептались об этом слуги, — пояснила она, встретившись взглядом с Такеши.

Он заметил, что ее губы дрожали.

— Тебе меня жаль?

— Нет, — она поспешно замотала головой, но ее взгляд буквально кричал — «Да!».

Такеши только скривился в ответ.

— Напрасно. Все люди смертны. А любая боль когда-нибудь закончится.

Хоши недоверчиво посмотрела на него.

— Но что может быть страшнее смерти?

Он помедлил с ответом и стиснул зубы, пережидая, пока острая пульсация в обрубке пойдет на спад.

Девочка с ужасом смотрела на его искажённое в гримасе лицо, на вздувшиеся на висках вены, вслушивалась в зубной скрежет.

— Бесчестие, — на выдохе произнес Такеши, когда смог говорить.

Он облизал потрескавшиеся губы и потянулся к кувшину с водой. — Я уже как-то говорил тебе об этом. Что страшнее всего — покрыть свое имя позором.

Он сделал несколько жадных глотков и с облегчением прислонился к стене. Казалось, он не просто справился с кувшином и смог напиться, а, самое малое, поучаствовал в битве.

— Почему бесчестье — самое страшное? — Хоши приникла лицом к решетке, словно боялась упустить хоть одно его слово.

Вопрос девочки едва ли его удивил. Иного и нельзя было ожидать от ребенка, воспитанного в клане Тайра.

В клане, который запятнал свое имя сотни лет назад.

— Потому что твое бесчестье останется в веках. О нем будут помнить и знать следующие поколения, и твои враги его никогда не забудут. Каждый клан ведет свою летопись. Я читал записи о своем клане и знаю, кто и что совершил.

Такеши не ждал, что Хоши поймет его. Он родился с этим, впитал с кровью отца. Его учили, что каждое действие остается в истории клана. Что ни один бесчестный поступок не будет забыт.

Хоши вскоре ушла — так поспешно, словно чего-то испугалась, и Такеши вновь остался один.

Он заставил ходить себя от стены до стены, пока не стали подкашиваться ноги, пока перед глазами не заплясали от усталости круги.

Время, когда он неподвижно лежал, сутками смотря в пустоту, ушло. Теперь он знал — чувствовал — что отец еще борется. Что их война не проиграна. И потому Такеши заставлял себя двигаться и запрещал думать об отрубленной руке.

Теперь он съедал все лепешки, не оставлял от них даже крошек. И мерил бесконечными шагами свою клетку, разгоняя густую, отравленную неподвижностью кровь.