Живой журнал

Спасала меня лишь одно: работа, которой я дорожу и которую я умею делать. А что касается мести, то в какой-то момент моё желание отомстить стало очень походить на желание освободиться. Моё терпение было уже на исходе, когда вчера Фадеев сам рассказал мне, что может его убить. И на меня снизошло откровение. Я понял, как будет выстроена моя вендетта и что станет возмездием. А ещё я осознал, какую боль испытал Иуда, самый первый предатель Учителя на земле, перед тем, как повеситься на осине. «Uragiri wa boku no namae wo shitteiru», — однажды прочитал я у Хотару.

Переводится это так: «Предательство готовилось узнать моё имя». Абсолютно корректно, если учесть, что до этого низость и я были не знакомы. Подлость никогда не жила в моей крови. Но, дав Фадееву обещание, которое я не собирался исполнять, я сам определил свой выбор.

И теперь я должен буду играть грязно и быстро. Итак, шестнадцать лет назад Фадеев отнял у меня отца. Я решил отнять у него его сына. Фадеев фактически убил моего отца, чтобы получить мою мать. Я решил получить женщину, которой до самозабвения дорожил его Митя. Так на шахматном поле моей мести выстроилась простая, идеальная комбинация: я — чёрная ладья, и белый ферзь — королева.

Королевой для меня была только Ира Самойлова. Исчезая под моим ударом, она потащила бы за собой на дно и сына Фадеева. Узнав, за что я сделал с его Ирой такое, Кузнецов никогда бы не простил этого своему отцу. Что Фадеев потом мог сделать мне — мне было всё равно… В общем и целом, это был просто отличный план. В нём всё было идеально, кроме одного: я до сих пор никак не могу уговорить себя использовать Иру. Я сто тысяч раз повторил себе, что мы с ней — чужие люди, которые однажды просто встретились, вот и всё. Я двести тысяч раз сказал себе: ты ей ничего не должен. Беда была в том, что я обещал защищать её. И дал я это обещание не Фадееву вчера — и не себе, когда шесть лет назад пришел за ней на «Алексеевскую». Это произошло тогда, когда я «ломал» другую женщину. Так неужели Бог Истины решил вернуть мне старый должок, числящийся за Самойловой?"

"Сижу на полу и разглядываю эмалевую королеву. Сейчас эта шахматная фигурка напоминает мне не столько о моём отце, сколько об Ире Самойловой.

Когда-то эта женщина была моим наваждением и единственной моей слабостью. Это ей я обязан самой большой нежностью, которую я испытал к женщине, и самыми мучительными переживаниями. Это её взгляд вытянул меня из небытия вины за смерть маленькой девочки. Это к ней я шёл за прощением, когда Таня Кэрри увезла мою дочь, чтобы похоронить её. Тогда мне казалось, что глаза Самойловой из той редкой породы, что лгать не умеют. Эти глаза невозможно забыть, если хоть раз заглянуть в их глубины.