Живой журнал

Слышу два гудка, потом три, четыре. «Возьми трубку, Диана… Диана, пожалуйста, ответь… Ответь, и я всё для тебя сделаю… Так, быстро взяла телефон, или я не знаю, что сделаю с тобой!» На этом самом месте моя сестра соизволит, наконец, взять телефон.

— Аллё—о, — сонный голос и отчаянный зевок, — Андрей, ты с ума сошёл? На часах — полседьмого. Я спать хочу. Ну, чего тебе от меня надо?

— Во-первых, привет.

— Ну привет.

— Во-вторых, хочешь мою машину? — свистящим шёпотом спрашиваю я, попутно прикрывая ладонью динамик.

— Машину? Твою? Конечно, хочу! — моментально просыпается сестра.

 — А что это у тебя вода так шумит?

— Персональный ниагарский водопад у меня тут шумит! Диана, слушай внимательно. Если хочешь мою машину, тогда сначала быстро дуй ко мне домой. Захватишь мои права и ключи от «BMW» — найдёшь их на стойке в прихожей — и чтобы ровно через полтора часа ты была на Кутузовском проспекте. Встанешь во дворе у дома сто двадцать четыре, у второго подъезда. Там охрана на шлагбауме, но мою «бэху» здесь знают и тебя пропустят. Самсона с собой возьми. И захвати мои спортивные шмотки, — прошипел я в телефон не хуже Самсона — британского кота моей мамы.

— А кот-то тебе зачем? — Диана хихикает в телефон. — Будешь с ним по утрам бегать?

— Нет, прыгать буду… Короче, кота привезёшь, — отвечаю я и кошусь на дверь ванной, потому что за дверью снова бродит Терентьева.

— А кроме Самсона и спортивных шмоток тебе больше ничего от меня не надо? — ехидничает Диана.

— Надо. «Fahrenheit» мой привезёшь, — отвечаю я, с отвращением разглядывая батарею розовых бутылочек Наташи.

— А «Кутузовский сто двадцать четыре» означает, что ты у этой своей Терентьевой? — всё-таки докапывается до самой сути сестра.

 — Брр, как же я её ненавижу… Дура безмозглая. Рыба-прилипала… А ты тоже хорош! Андрей, вот сколько раз я и мама тебе говорили, что… — И тут я понимаю, что сейчас услышу очередную лекцию о моём моральном — точнее, аморальном облике. И мне немедленно хочется встать на колени и побиться головой о бортик джакузи Терентьевой.

— Так, стоп, стоять. Стоять, дорогие фашисты. Слушай меня, Диана, — обрываю я не в меру разошедшуюся сестру.

 — Я не знаю, что творится в голове у нашей с тобой мамы, но если ты — ты! — ровно через полтора часа не перезвонишь мне от подъезда Терентьевой и не произнесёшь три заветных слова «я здесь, Андрей», то на мой кошелёк и на моё хорошее отношение к тебе можешь больше не рассчитывать.

— Фи, как меркантильно… Я и не знала, что у тебя всё так серьёзно. Так бы и сразу сказал, что Терентьева тебя достала. В таком случае, я бы вообще уже ехала к тебе, — безапелляционно заявляет Диана и отключается.