Жребий праведных грешниц

Знать, не до стекла сморозились.

– Хорошо, – повторил за ней Еремей Николаевич. – Так сладко у тебя на брюхе. Будто даже пахнет, и я ногами чую.

– Чем?

– Женщиной, молоком, волей, счастьем.

Заледенелые ступни свекра, в шерстяных чулках, сделавшихся колючими, точно утыканными мельчайшими иголками инея, ее собственные застывающие ноги в его чеботах, кусающий голову мороз – Марфа изо всех сил старалась не дрожать. Как же он… они тут… детишки…

– Рукой дотянитесь до корзинки, мне несподручно, – сказала она. – Там в уголке масло топленое, а рядом хлеб. Покушайте, вам жирное сичас надо.

– Мне сейчас, – скинув рукавицы (хоть они у него были подходящие, собачьего меха) и роясь в корзине, бормотал Еремей Николаевич, – и песьей косточке радостно.

Перекусив, он слегка приободрился. Марфа двинулась вперед, переместив его ноги себе за спину. Ее живот, подгрудину, исколотые ледяными шипами, проморозило насквозь, только у спины осталась прослойка тепла, которой она делилась.

Со стороны они выглядели чудаковато: два тулова, две головы смотрят одна на другую, между носами расстояние в вершок, и только две ноги, Марфины, раскоряченные, в мужских чеботах, за спиной у второго тулова.

Она старалась не трястись от холода. Еремей Николаевич – не стонать от боли в обмороженных ногах.

Он даже пошутил:

– Эк мы с тобой устроились. Точно сиамские близнецы.

– Синайские страдальцы, – улыбнулась Марфа.

Слово «сиамские» ей было незнакомо, а Синай часто встречался в церковных книгах, которые мать заставляла ее читать в детстве.

– Нюраня? – спросил Еремей Николаевич.

– Отправлена в Расею с надежным человеком. Снарядила я ее, не беспокойтесь.

– А в Погорелове? Анфиса?

У Марфы не хватило духа добавить к его страданиям роковые печали.

И лицо ее, стиснутое зубной судорогой, желанием не показать, что мерзнет, не выдало лжи:

– Неведомо. Дык вы Анфису Ивановну знаете…

– Она не пропадет! Уж она-то! Она у нас глыба, остов, матрица. Виноват я перед ней. От начала виноват, от женитьбы. Досталась дураку жемчужина, он ее не в оправу, а в карман, в крошки табачные. Опять-таки мы с тобой… грех попутал…

– Вас, могёт, и попутал. А я того греха и тысшу раз… ради чуда, ради Митяя.

– Хороший, славный мальчонка.

Марфу кольнуло, что он сказал о сыне как бы вскользь. Конечно, у него двое старших сыновей, и дочь, и внук.

– Анфиса не пропадет, она наладит, – продолжал стариковски твердить Еремей Николаевич. – Для нее наш род наиглавнейший. Хорошему роду нет переводу. Разметает семя, и где оно найдет хоть толику земли – взойдет, хоть на каменьях. Опять-таки Степан. Что ж он нейдет-то? Отца не вызволит?

– В комнамдировку услали, – опять соврала Марфа. – Не ведает про вас.

– Степа, слава Господу, у власти в авторитете.