Жребий праведных грешниц

– Мы столько лет говорили о народе, о его самобытности, благе, сломали тысячи копий, высмолили вагоны папирос, – задумчиво произнес Александр Павлович, – но, по сути, свой народ не знали. А когда этот народ революционной волной вынесло на один с нами горизонт, стали зажимать носы – воняет.

– Народ в лице Марфы, в единичном варианте, я принять готова. Алекс! Я уже несколько минут держу папиросу, а ты не подносишь мне огонь.

– Извини! – Он чиркнул спичкой. – Мне кажется, что Марфа тебя любит больше, чем меня.

Вырвавшаяся фраза была глупой, детски ревнивой и выдавала Александра Павловича с головой, но Елену Григорьевну нисколько не насторожила.

"

"– Конечно, Марфа меня обожает. А ты знаешь человека, который питал бы ко мне иные чувства? – жеманно скривилась она.

«Я! – хотелось воскликнуть Камышину. – Я давно тебя не обожаю!»

Он натянуто улыбнулся, как бы признавая ее сокрушительное очарование.

– Как-то я слишком много выпила, – продолжала Елена Григорьевна. – Ах, вино здесь преотвратительное!

– И нанюхалась порошка, которым тебя снабжает Сорока?

– Чуть-чуть. Не перебивай, пожалуйста! За чем-то отправилась на кухню.

В голове сумбур. Там Марфа, женщина-гренадер, раскраснелась у плиты. Я к ней близко-близко подошла, погладила по плечам и по груди…

Камышин не сумел совладать с лицом, его перекорежило.

– О, не злись! – проворковала жена. – Нарушая все правила интриги, я тебе заранее скажу, что кончилось все невинно. Так слушай! «Я ведь вам нравлюсь?» – спрашиваю Марфу. Она – «дык, дык» свои, ты понимаешь. «А знаете, – говорю, – что случается связь не только между мужчиной и женщиной, но и между двумя женщинами?»

Камышину хотелось придушить жену, стиснуть пальцами ее хрупкую шейку и услышать хруст позвонков.

– И что же Марфа? – натянуто ровным голосом спросил Александр Павлович.

– Ах, как мило! Ты меня ревнуешь! Я думала, шекспировские страсти давно в прошлом, мой Отелло.

– И каков финал этой пошлой сцены? – повторил вопрос Камышин.

– Марфа сказала, что-де слышала про непотребства, которые с бабами в тюрьме случаются, но я-то и она-то не кандальницы! – колокольчато рассмеялась Елена Григорьевна.

Камышин встал, с шумом отодвинув стул. Вышел, ни слова не сказав.

Жена продолжала заливаться смехом.

Александр Павлович Камышин происходил из небогатых разночинцев. Отец – мелкий чиновник в провинциальной судебной палате, мать – из семьи дьякона заштатной церквушки. У них было семеро детей, четверо мальчиков, Александр – последний перед тремя девочками. Жили бедно, скудно, но приветливо, и атмосфера в семье была доброй, сердечной. Родители смысл жизни видели в детях, в их развитии, духовном и умственном. Возможно, поэтому таланты детей рано раскрылись, упрочились.