12 шедевров эротики

И, наконец, сам он, Ремешко, хотя оказался потом дурным человеком, но я решительно не могу на него жаловаться: он вел себя совсем не таким, — был всегда очень приличный, скромный, почтительный…

Ольга нахмурилась.

— Ну, а на портрете вашем этот скромный и почтительный сидит на кровати, без сюртука, в расстегнутом жилете, а ты — лежишь у него на коленях, в костюме праматери Евы…

Маша остолбенела.

— Это безумие какое-то!.. — сказала она так искренно, что Ольга сразу уверилась в ее правдивости. — Я? я? Ты уверена, что я?

— Как в том, что сейчас тебя вижу.

— Может быть, похожая на меня какая-нибудь?

— Ну вот! Не знаю я тебя? Ты, Маша. Даже родимые пятнышки твои все обозначены, чтобы и сомнения не оставалось.

Маша, усталая от волнения, присела у ног Ольги, почти в суеверном трепете каком-то.

— Я не знаю, что… Это колдовство! — воплем вырвалось у нее. — Они волшебницы… так просто, человеческими средствами, нельзя этого сделать…

— Подделать-то, положим, можно, — возразила Ольга. — Даже очень легко. Обыкновенное средство, которым разные негодяи-лоботрясы дурачат ревнивых мужей: берут неприличную карточку подходящего размера, приклеивают женской фигуре голову с портрета дамы, которую хотят компрометировать, переснимают на новую пластинку, ретушируют, — и готово… Но это уже старая штука, на это, кроме сумасшедших от ревности, теперь никого не поймаешь.

И экспертизы не надо, чтобы разобрать, что фотографировано с натуры, что переснято с рисунка или фотографии… Я бы сразу отличила… И вот то и ужасно, и удивительно выходит, что, как ты ни спорь, а фотографии деланы с тебя, с живой тебя…

— Волшебницы! — шептала Маша.

Ольга что-то соображала.

— Нет, не волшебницы, — медленно сказала она наконец, — а это — твой обморок, вот что. Помнишь?

— Да, да… — пролепетала Маша.

Мысли ее прояснились. Она вспомнила и свое долгое беспамятство, и странное общее смущение, когда она очнулась.

— Несомненно! В обмороке сняли. То-то у тебя там глаза полузакрыты… Да! В обмороке! Ловки, нечего сказать!

Ольга в волнении вскочила с кушетки.

— Я думала тогда, что тебя опоили для еще худшего.

Оказалось, нет. Они тебя для кого-то берегли и берегут. Потому так долго и комедии с тобой тянули. А беспамятство твое понадобилось именно для того, чтобы нашлепать с тебя компрометантных снимков…

— Но, значит, этот Ремешко… или — как ты его? — Мутовкин… тоже из их компании и заодно с ними?

— Еще бы! А ты как думала? Давний прихвостень. На жалованье и сдельную плату получает. Известный «пробочник».

— Кто?

— «Пробочник». Так эти господа у госпож Рюлиных называются.