12 шедевров эротики

 — весело протянула экономка. — Сухого или сладкого?

— Экстра-сек. Да похолоднее.

Двадцать минут спустя Маша пела песни и хохотала, как дурочка. Спустя час она спала мертвым сном. Опорожненная бутылка валялась у ног ее, тут же в постели.

Уже поздно вечером растолкала ее Федосья Гавриловна.

— Вставай. Сама тебя спрашивает. Гости будут.

В голове у Маши гудела и пересвистывала похмельная вьюга, комната каруселью вертелась в глазах.

— Куда же я к черту гожусь? — сказала она охрипшим голосом.

Пошатываясь от опьянения сном и вином, она добрела до зеркала и ахнула: из стекла взглянуло на нее совсем чужое лицо, оплывшее, опухлое, грубое, почти без глаз…

«Словно Люция, бывало», — с мрачным отвращением вспомнила она.

— Я не могу выйти такая, — решительно сказала Маша экономке. — Пусть Прасковья Семеновна извинит…

— Ш-ш-ш-ш…

Широкая ладонь Федосьи Гавриловны легла на губы Лусьевой.

— Что ты? сдурела, оглашенная? — зашипела экономка, боязливо косясь на двери. — Она те так извинит… Благодари своего Бога, что не слыхала! Ты, Марья, эти рюлинские фокусы, пожалуйста, оставь… честью тебя прошу! У нас нельзя.

У нас, друг, и в хвост, и в гриву! Я тебя, по нежности моей, добром предупреждаю. Другую бы — прямо через плечо полотенцем…

— Да как же я… вы посмотрите на меня! — залепетала струсившая девушка.

— Ступай в ванную, под душ стань… Что хочешь с собой делай, а чтобы через час к гостям выйти!.. Богатейшие бакалейщики!.. Мы у них товар берем…

Когда Маша, синяя, стуча зубами, дрожа всем телом, вся в пупырышках гусиной кожи, но уже свежая и бодрая, скоком прибежала из ванной, Федосья Гавриловна подмигнула ей на стол:

— Ну-ка, Господи благослови!

— Что это?

— Финь-шампань, питье просвещенное.

На поправку нет его милее. Пей, больная: угощаю! Лучше здоровой станешь.

— Да я коньяку никогда в рот не брала.

— Начать надость. Не махонькая!

— А запьянею?

— Дура! Не знаю я, что ли, сколько поднести? Оживешь, а не очумеешь! Пей!

Глава 17

И так пошли за днями дни, за ночами ночи. Тот же проклятый успех, что у Рюлиной, преследовал Лусьеву и здесь. Только одна «Княжна» оставалась впереди ее по заработку, поступавшему в карманы Прасковьи Семеновны Буластовой.

Красота и привлекательность Лусьевой все-таки тушевались за титулом и родословной тощей, подслепой, дурнозубой и скучной женщины, с десятком физических недостатков и, кажется, без единого физического достоинства. Гостиный двор и Калашниковская пристань с ума сходили не по сиятельной кокотке, а по ее сиятельству…

— Ведь от Гостомысла-с!.. Это, сказывают, еще раньше Рюрика-с!.. И вдруг… Ах-ах-ах! Вы прикиньте, извольте вместить, каково это!..