12 шедевров эротики

Они прошли через столовую; со стола еще не было убрано, и на нем видны были остатки обеда: пустые бутылки из-под шампанского, начатый горшочек с паштетом, остов курицы и недоеденные куски хлеба. На буфете стояли тарелки с грудой раковин от съеденных устриц.

В спальне был такой беспорядок, точно там только что происходила борьба. На стуле было брошено женское платье, брюки свесились с ручки кресла. Четыре башмака, два больших и два маленьких, валялись у кровати, опрокинувшись набок.

Это была типичная спальня меблированной квартиры с вульгарной мебелью; отвратительная, тошнотворная атмосфера — атмосфера гостиницы — стояла в ней.

Она пропитывала все — занавески, тюфяки, стены, стулья. Это был запах всех тех людей, которые спали или жили здесь, — один день, другие полгода, — причем каждый оставлял в этом принадлежащем всем жилище свой специфический человеческий запах, и этот запах, смешавшись с запахами прежних жильцов, превратился в конце концов в какое-то зловоние, приторное и невыносимое, одинаковое во всех местах подобного рода.

Тарелка с пирожными, бутылка шартреза, две недопитые рюмки в беспорядке стояли на камине.

Фигурка бронзовых часов была прикрыта большой мужской шляпой.

Комиссар обратился к Мадлене и, смотря ей прямо в глаза, спросил:

— Вы — госпожа Клара-Мадлена Дю Руа, законная жена публициста Проспера-Жоржа Дю Руа, здесь присутствующего?

Она произнесла сдавленным голосом:

— Да.

— Что вы делаете здесь?

Она не ответила.

Комиссар повторил.

— Что вы делаете здесь? Я застал вас вне дома, почти раздетую, в меблированной квартире. Зачем вы пришли сюда?

Он подождал немного. Так как она продолжала молчать, он сказал:

— Раз вы не хотите давать объяснений, я буду вынужден сам приступить к расследованию.

В постели под одеялом виднелась человеческая фигура.

Комиссар подошел и сказал:

— Милостивый государь!

Лежавший не двигался. Он, по-видимому, лежал лицом к стене, и прятал голову под подушкой.

Блюститель закона дотронулся до того, что по всей вероятности было плечом, и повторил:

— Милостивый государь, прошу вас, не заставляйте меня прибегать к насилию."

"Но закутанное в одеяло тело продолжало лежать неподвижно, как мертвое.

Дю Руа стремительно подошел к нему, схватил одеяло, стянул его, вырвал подушку и открыл мертвенно-бледное лицо Ларош-Матье.

Он нагнулся к нему и, весь трясясь от желания схватить его за горло и задушить, крикнул, стиснув зубы:

— Имейте, по крайней море, мужество ответить за свою низость!

Комиссар спросил:

— Кто вы?

Растерявшийся любовник молчал.

Комиссар сказал:

— Я — полицейский комиссар и требую, чтобы вы назвали себя.

Жорж, дрожа от животного гнева, крикнул:

— Да отвечайте же, трус, или я назову ваше имя.