Адептка второго плана

Предпочитаешь в грудь или в голову?

Причем прозвучало это так энергично, альтруистично, охотно, и еще много чего, оканчивающегося на «но», что я поняла: если срочно не встану, то лягу на койку. Только лекарскую.

– Вильда, что-то мне подсказывает, что когда ты преставилась, то вокруг люди подумали, что ты теперь с вышними и… им теперь придется нелегко!

– Почему только подумали? – фыркнула бабуля. – Они вслух это произнесли!

И призрачная разразилась долгой, проникновенной, бранной речью в адрес своих убийц и тех, кто был рядом в момент ее смерти. Слушая эту тираду Смерти, я сначала подошла к окну, глянув на улицу, и приоткрыла створку, пуская в комнату свежий воздух.

Академия вовсю просыпалась, адепты спешили в столовую, и мне тоже не стоило задерживаться в комнате, если я не хотела опоздать ни на занятия, ни на завтрак. О том, что последний необходим, настойчиво намекал мой организм. Так что не было ни единого шанса начать этот день правильно: остановиться и немножко потупить. Осталось надеяться, что и закончится он не традиционно, когда хочется хорошенько поорать.

Потому, лелея эту веру в лучшее, я решила: сбегаю в столовую, а потом вернусь, соберу вещи и отправлюсь на учебу. Заодно и Вильда, хоть и мертвая, но разгорячившаяся, слегка, как и полагается приличному трупу, остынет. А комната – проветрится.

В утро, свежее и сквозистое, я выбежала на всех парах и устремилась за едой. Ведь как можно думать об учебе или великих свершениях, когда кто-то близкий страдает?! Причем отчаянно. Ощущая безмерную пустоту внутри себя. Я имела в виду собственный живот, в котором с вечера ничего не было. Да и ужин, честно говоря, не побаловал. Потому-то на сегодняшнюю тыквенную кашу с потрошками я посмотрела даже с некоторой радостью. Правда, той было в миске всего пара ложек. Видимо, повара старались, чтобы адепты-бесплатники местными хлебами не утолстели.

Расправившись с завтраком, я поспешила обратно. Только вот завернув за угол столовой, чтобы срезать путь через кусты, вдруг услышала слова… Те раздались из-за плотной стены зарослей. И все бы ничего, мало ли кто решил посекретничать с утра пораньше, но прозвучало знакомое имечко.

– Ранских, ты забыл, что бастард?

Голос был бархатисто-ядовитый, с той самой сладковато-цианистой ноткой, которую аристократы вкладывают в слова, когда хотят унизить, но сделать это изящно.

– И что? – ответил знакомый голос, в котором звенела натянутой тетивой злость.

– И то, что ты здесь – ошибка, – продолжил первый. – Ты думаешь: твои потуги что-то значат? Ты – грязь под ногами у законнорожденных."

"– О, – раздался еще один голос, молодой, с хищным смешком. – Он, кажется, всерьез верит, что может быть нам ровней.