Алмазы Джека Потрошителя

Разве возможно забыть про нее?

– Я буду тебя ждать.

Он срывает травинку и сплетает кольцо.

– Дай палец.

Она протягивает руку. Травяное кольцо подходит идеально. Герман срывает фиалку. Цветок – чем не драгоценный камень.

– Вот так.

Мила улыбается. У нее совершенно особая улыбка, не такая, как у других.

– Я приеду, – обещает Милослава, касаясь кольца губами. – Я никогда не оставлю тебя.

Она и вправду приехала, с огромной сумкой, с трехлитровыми банками маринадов, обернутыми свитерами и блузками. На дне – черное перелицованное пальто и прорезиненные калоши.

Герман встречал. И в городе не было ни рек, ни берега. Летели машины, спешили люди. Стояла на перроне Милослава в каком-то цветастом платьице с пояском.

– Видишь, я приехала. – Она обняла его смело, без стеснения. – Теперь мы будем вместе.

Заявление подали на следующий день. И Герман, расписываясь на бланке, думал о том, что, наверное, поспешил. Или нет?

Она ведь хорошая. И кольцо сохранила, то самое, из травы сплетенное.

Да и время подумать было. Целый месяц.

– И вы передумали? – Саломея щурится по-кошачьи.

– Да.

С каждым днем сомнения крепли, уж больно выделялась Милослава на фоне городских пейзажей и городских девиц.

Она не читала Ахматову. И ничего не знала о современной политической ситуации. Ее мировоззрение с крестьянской простотой проигрывало подчеркнутому нигилизму дев с философского факультета, а речь – изысканным переплетениям слов филологинь. И ведь когда-то это не имело значения.

Герман пошел бы в ЗАГС, ведь был человеком слова.

– Ты что, всерьез? – спросил как-то друг, в те времена именовавшийся лучшим. – Вот на этой женишься? Нет, ну я понимаю, сельский роман и все такое… но жениться…

– Я должен.

– Кому? Этой? Ну да мало ли, кто и кому чего должен… дай ей денег.

Это было нечестно. Но Герман смолчал.

А и вправду: дать бы денег, у него есть двести рублей. Собирал на… на что-то там собирал. Милославе хватит на некоторое время. Там пусть возвращается.

– Да о себе подумай! – Друг почуял слабину. – Ну кем ты станешь? Пойдешь по распределению в колхоз какой-нибудь и будешь до самой смерти помощником председателя.

– А вариант?

В колхоз не хотелось. Нет, Герман осознавал все: про долг перед государством и обществом, про благородство всякого труда, но… в колхоз не хотелось.

– Ну ты тугой! На тебя Машка со второго давно неровно дышит. А у нее папаша знаешь кто? Сам! – Друг указал пальцем в потолок. – Хватай счастливый билетик. Будешь как сыр в масле… для своих-то везде дорога открыта.

– Вы так и поступили. Понимаю, – Далматов покачивает ногой, и трость, лежащая на колене, балансирует. – Вы не учли одного. Милослава вас действительно любила. Она ради вас совершила убийство. Случайно, но… Убийство меняет.