Алый ангел

Кэму пришлось несколько раз повторить свои слова, чтобы они дошли наконец до ее сознания.

Габриель подняла на него полные слез глаза.

– Что ты сказал? – спросила она, не веря собственным ушам.

– Я сказал, что согласен. Я решил отпустить Голиафа назад, во Францию. Он может сообщить твоему деду, что твое положение изменилось. Маскарон свободен, Габи, и Голиаф скажет ему об этом."

"При этих словах лицо Габриель исказилось и плач стал еще громче. Кэму потребовалось некоторое время, чтобы добиться от жены хотя бы жалкой улыбки.

– Так-то лучше, – сказал он, промокнув ее ресницы краешком простыни.

Габриель глубоко и судорожно вздохнула и сделала вялую попытку усмехнуться. Он мягко поцеловал ее. Габриель не возражала, но когда Кэм попытался обнять ее крепче, слабо запротестовала.

Герцог внимательно всмотрелся в лицо жены. Она старалась не выдавать своих истинных чувств.

– Я хочу заняться любовью с тобой, – просто сказал он. – Не так, как в прошлый раз, а так, как это должно быть.

Ее руки медленно расслабились, больше не сдерживая его. Кэм овладел ею нежно, бережно, заполняя ее собой со всей чуткостью и любовью, на какую был способен.

И ее щедрость, как всегда, ошеломила его.

Не следовало ожидать, что Кэм сможет избавиться от навязчивого недоверия к Габриель всего за одну ночь. Хотя в глубине души он знал, что жена любит его, хотя ему пришлось признать, что ее объяснения по поводу присутствия Голиафа в Корнуолле в тот вечер были слишком абсурдными, чтобы не быть правдой, он также с болезненной остротой помнил, что Габриель попала к нему не по собственной воле, а в качестве пленницы. В моменты слабости эта мысль не давала герцогу покоя.

Кэм обнаружил, что, к сожалению, ему никогда не удастся избавиться от мыслей о том, что если предоставить Габриель свободу выбора, она, несмотря на свою любовь к нему, может оставить его.

Их страны воевали между собой. Габи, в лучшем случае, переживала за обе стороны. И если ей придется выбирать между ним и Маскароном, кто знает, какой выбор она сделает? Герцог успокаивал себя тем, что время было на его стороне. Габриель ждала от него ребенка. Когда дитя появится на свет и Габриель познает радости материнства, она, без всяких сомнений, окончательно смирится с судьбой. Тогда ему больше не придется изображать из себя осторожного мужа.

Со своей стороны Габриель проявляла терпение, которому поразились бы ее близкие. Девушке не исполнилось еще и девятнадцати лет, и хотя в некоторых отношениях Габриель совсем не знала жизни, она превратилась в женщину, обладающую удивительной мудростью. Природа одарила ее способностью хорошо разбираться в людях. Маскарон обычно называл это «нормандской проницательностью». Помноженная на любовь, эта проницательность превратилась в чуткость.